Форум В шутку и всерьёз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум В шутку и всерьёз » Вторая мировая война » Военные мемуары


Военные мемуары

Сообщений 1 страница 30 из 33

1

От героев былых времен…
«Окопная правда» на страницах мемуаров советских солдат и офицеров

Лишь в 90-е годы ХХ века из печати стали выходить неподцензурные мемуары бойцов Красной армии. Выходить поначалу маленькими тиражами в небольших издательствах, и лишь по мере пробуждения общественного интереса к истории войны уже более солидные издательства и более крупными тиражами стали выпускать эти книги. Так, с опозданием почти в полвека они дошли до читателя и сразу же вызвали огромный интерес.

Советская идеологическая машина, конечно, не могла оставить на самотек воспоминания участников войны. В ходе «литобработки» из мемуаров советских солдат и офицеров вымывалось все, что бдительному оку казалось «несоответствующим». Генерал В.С. Петров вспоминал, как бдительный цензор требовал убрать из его мемуаров… козу. Мол, животное в русских сказках имеет не самую лучшую репутацию, а потому – лучше бы его или заменить или убрать совсем.

Увековеченный в плакатах, кинофильмах, огромных бронзовых и бетонных памятниках образ «идеального солдата» заслонил собой того самого реального, «рядового пехоты Ивана», который и выиграл войну в реальности. А ведь нам интересен именно он, реальный, а не плакатный победитель. «Будущий историк, настоящий, серьезный, объективный исследователь станет искать правду не в газетах и в официальных мемуарах, а в неопубликованных воспоминаниях участников войны – офицеров и солдат, а таких воспоминаний написано ой-ой как много!» - так видел значение неподцензурных мемуаров писатель Сергей Голицын, прошедший войну командиром взвода военных строителей.

Путь этих книг к читателю был труден. Их действительно было написано немало, но в основном написано «в стол», для себя, для потомков. Многие рукописи так и не дождались читателя. В 1985 году к сорокалетию Победы возникла идея издать солдатские мемуары. Была разослана информация, и ветераны понесли свои драгоценные записи, существовавшие часто в единственном экземпляре, в издательства. То, что члены специальной комиссии прочли в этих рукописях, настолько не вязалось с официальной версией истории войны, что сам проект был свернут, а многие тысячи рукописей – погибли от небрежного хранения или были уничтожены.

Чем же отличаются неподцензурные мемуары советских солдат и офицеров от того, что издавалось ранее, и главное, какими мы видим на их страницах наших предков?

Первое отличие, которое сразу бросается в глаза – это язык. Пусть со стилистическими огрехами, но живой, лишенный штампов и накатных формул, язык, за которым чувствуешь живого человека.

Этот язык вызывает сразу куда больше доверия, чем выверенные стилистически штампы литобработки.

Второй особенностью, делающей недавно изданные мемуары интересными для чтения, является обилие бытовых и мелких подробностей, которые в советское время или опускались за незначительностью или, как в случае с той же козой, считались «идейно невыдержанными». Даже описание внешнего облика солдат отличается от хрестоматийных плакатных образов – так, Сергей Голицын вспоминает, что красноармейские звездочки были в большом дефиците, их заменяли самодедьными, вырезанные из американских консервных банок (у которых металл внутри имел красноватый оттенок), что большинство солдат его военно-строительного батальона вплоть до 1944 года носили лапти, так как обувь практически не выдавали.

Командир батареи Иван Новохацкий вспоминал, что солдат, освобождавших Молдавию, долгое время узнавали потом по характерным красным пятнам на груди шинелей, которые появились от многочисленных котелков вина, поднесенных местными жителями своим освободителям.

Но благодаря обилию этих подробностей мы видим авторов мемуаров не бронзовеющими героями, а обычными живыми людьми, которым выпало жить в необычную эпоху. На долю которых свалилась война.

Другое отличие – это простота рассказа и его некоторая даже приземленность. В этих мемуарах почти нет пафоса, рассуждений о великой миссии, долге.

Война для русского солдата – это, прежде всего, работа. Работа опасная, тяжелая, трудная, но работа. И отношение к войне сродни отношению к работе, причем, что важно, к работе вынужденной, свалившейся как беда откуда-то извне.

И вот эта оторванность от привычного уклада, это ощущение вынужденности войны гораздо лучше отвечает на вопрос - «хотят ли русские войны»? - чем все гладкие формулировки про коварного агрессора, нарушившего мирный труд советских людей.

Отношение к войне-работе – одна из немногих черт, что разделяет мемуары солдат и кадровых офицеров Красной армии. Михаил Сукнев связал свою жизнь с армией еще до войны. Призванный на срочную службу, он затем поступил в пехотное училище и на фронт прибыл уже лейтенантом. За годы войны прошел путь от командира взвода до заместителя командира полка, от лейтенанта до майора. Награжден двумя орденами Александра Невского.

Его мемуары – это записки профессионала. На военные действия автор смотрит прежде всего с точки зрения эффективности в достижении результата. Описывая штурм Новгорода, неграмотно организованный и приведший к большим потерям, он возмущается не только потерями, но и тем, что эти жертвы оказались напрасными.

«Что думали командарм Яковлев и комдив Ольховский – нам неизвестно. Даже для комбатов не была проведена «игра» на схеме города. Мы не имели никакого понятия, куда поведем своих людей, и что будет впереди!

И вот перед нами – пространство для броска в три километра по ровному, гладкому как стекло полю, которое днями подтаивает, ночью подмерзает, образуя легкий, но твердый наст – хоть катайся на коньках! Это поле упиралось где-то в фантастический для нас древний «земляной» вал, очерченный на военной карте-километровке как именно вал из земли с окопами противника, впереди которого – проволочные заграждения. Какие и сколько рядов? Есть ли минные заграждения? Неизвестно! Без данных разведки о противнике, которые должны быть доведены именно до командиров батальонов и рот, бой будет заведомо неудачен, а тут смертелен на все сто! Того, что было необходимо сделать, наши отцы-командиры не сделали, что является воинским преступлением, а не «ошибкой». ПРЕСТУПЛЕНИЕМ, виновные в котором наказываются военным трибуналом.

Злость комбата становится понятной, когда читаешь во что вылилось эта плохо подготовленная атака:

«Думаем, отменят штурм. Обойдемся, если это дезориентирование противника для отвлечения его сил от других участков фронта, стрельбой из окопов от основной линии обороны. Но не тут-то было…

Дежурный телефонист передал приказ:

- Начинать штурм. Команда ноль-первого!

Мы поняли, что нам из этого боя живыми не выйти! Мы обнялись. Командиры рот, наш штаб прощались друг с другом. Но я наказал ротным:

- По нам будет страшенный артобстрел! Только бегом вперед! И ближе к проволочным заграждениям, так можно спастись! А там, если проскочим, драться до последнего! Вперед!

И никаких призывов, ни лозунгов, вроде «За Родину! За Сталина!», у нас не было.

Ударила наша полковая батарея, но куда – неизвестно. Возможно, подумал я, под гром роудий артполка нам удастся проскочить и броситься в рукопашную, где равных нам не должно быть, ибо последнее пополнение наполовину состояло из сибиряков, обстрелянных, побывавших в боевых переплетах. Если рукопашная, то немцам несдобровать – штыковые атаки они не выдерживали.

Но только наши достигли плотными цепями поротно, со штыками наперевес, льда Малого Волховца, как на просветлевшем небе за Новгородом грозовыми вспышками замерцали орудийные залпы противника. Вверх понеслись звездочками ракеты «ишаков» - кассетных минометов.

Своих я не вижу, они впереди полка, «уступом справа». По цепям батальона Кальсина слева прошлись трассы крупнокалиберных пулеметов.

Трасса – несколько человек падают. Но цепи смыкаются и убыстряют бег! Это надо было видеть. Это был воистину массовый героизм, невиданный мной никогда!

Эти русские чудо-богатыри пошли на смерть, исполняя свой долг перед Родиной. Не за Сталина, не за партию. За свой родной дом и семейный очаг!».

В официальных сводках итоги этого трагического боя были подведены предельно сухо – «все попытки перейти в наступление успеха не имели»…

А краснодарский рабочий Сергей Дробязко попал в армию, будучи призванным в 42-м году. Его первые впечатления от войны – ужас и страх. А какие еще чувства мог испытывать 17-летний подросток, которого через 5 дней после призыва вместе с такими же как он мальчишками, совершенно необученными и как попало вооруженными бросили в бой на Пашковской переправе. Видимо, кто-то наверху решил пожертвовать необученными новобранцами, чтобы прикрыть отступление боевых частей на новые позиции, а может, и не было больше здесь никого... Почти все они погибли или попали в плен. Далее С. Дробязко описывает побег из плена, жизнь в оккупированном фашистами городе, свое освобождение, новую мобилизацию и еще год войны, пока тяжелое ранение не вывело его из строя.

В отличие от царской армии или армии нашего противника – Германии, в Красной армии не было жесткого разделения между солдатом и младшим офицером. Отчасти это объяснялось структурой РККА, в которой доля комначсостава была значительно выше, чем в других армиях, отчасти – тем, что большинство советских офицеров военного времени также попали в армию по мобилизации. Доля кадровых командиров среди низового звена и до войны не превышала 75%, а потом практически исчезла. Психологический барьер, радикально отделяющий командный состав от подчиненных в нашей армии приходился на уровень командира батальона. Может, потому так закрепился в массовом сознании образ ближайшего к солдатам командира – комбата?

Нельзя не сказать несколько слов об отношении мемуаристов к коммунистической идеологии, партии, политорганам и т.д.

Неподцензурные советские мемуары вызовут разочарование в этом вопросе как у адептов традиционного советского подхода о руководящей и направляющей роли партии, так и у антисоветчиков.

Для большинства мемуаристов партийная работа в войсках – часть армейской рутины. «Бойцы любили на политзанятия, - вспоминал Сергей Дробязко, – потому что это было время, когда под речи замполита можно было час-другой отдохнуть. А еще там раздавали много газет, которые шли на самокрутки». Почему-то этому свидетельству веришь больше, чем пассажам вроде «самым счастливым днем в жизни моего командира был день вступления в партию».

Но, в то же время, в неподцензурных мемуарах, в том числе и написанных в последние годы, нет и откровенного антикоммунизма. Ненависти к партии, к ее идеологии. Для солдат - это данность. Часть государственной и армейской машины, не более и не менее того. Советский солдат хорошо знает негативные стороны советской власти, и не питает в ее отношении иллюзий. Но он признает эту власть за законную и повинуется ей, потому что другой власти у него нет.

Хотя книга М.И. Сукнева и называется «Записки командира штрафбата», командование штрафным батальоном было для него лишь одним из эпизодов фронтовой жизни. Тем не менее, у некоторых современных читателей эти страницы могут вызвать повышенный интерес – тема «уголовники на войне» сейчас явно не дает покоя авторам многих художественных произведений и кинофильмов. Однако, их ждет некоторое разочарование – особо «жареных» фактов в книге нет. Штрафники воевали практически как обычная ударная часть, без «заваливания трупами» и пулеметов, стрелявших в спину. Да, их командиру приходилось думать, как найти общий язык с подчиненными, но разница в управлении обычным пехотными батальоном и штрафным на страницах его мемуаров почти незаметна.

Отношение к противнику. Здесь почти все мемуаристы сходятся в одном – немцы умели воевать. Об этом пишет и комбат Сукнев, и рядовой Дробязко, и артиллерист Новохацкий, и танкист Родькин. Да, конечно, иногда знаменитый немецкий формализм оборачивался против немцев, но в большинстве случаев – он их выручал.

Что же смогли советские солдаты противопоставить немецкой выучке, оснащению и храбрости, которой у наших противников тоже хватало?

Иные современные авторы полагают, что превзойти немцев на поле боя наши солдаты так и не смогли.

Мол, все решили стратегические факторы – большая численность Красной армии, успехи советской промышленности, помощь союзников, а немцам – тем просто не хватило сил и ресурсов – их буквально трупами завалили.

Другие публицисты говорят о том, что победить нашим воинам помогли национальные качества русского человека и прежде всего то, что по-научному называется «неординарное мышление», а по-простому, - смекалка. Немец, человек, конечно, подготовленный, но тупой формалист, а русский мужик видит в этом шаблоне щель и использует формализм врага против него самого. И лучшие немецкие генералы ничего не могут поделать с хитростью русского мужика.

В этих позициях есть определенная доля истины, действительно СССР смог отмобилизовать куда большие и людские и материальные ресурсы, чем гитлеровская Германия. И немцы действительно, что называется, «зарвались», воюя в одиночку чуть ли не против всего света. И формализм действительно был присущ немецкому военному искусству, а русский солдат действительно смекалист, но…

Но и в 1941-м РККА имела в два с половиной раза больше танков и самолетов, чем вермахт, и русский солдат в начале войны был не менее смекалист, чем четыре года спустя, а немецкие танки катились по русским полям к Москве, Ленинграду, Ростову…. А в 1944-м - все было ровно наоборот.

И видимо главные изменения произошли не в технике и организации, а самих солдатах. Советский солдат, встретивший войну на западной границе. и советский солдат, оставивший подпись на Рейхстаге, - это разные воины, даже если это один и тот же человек.

Что изменилось? Появился опыт, и появилось умение. Немцы поневоле оказались хорошими учителями в военном деле, а русские – упорными, злыми и талантливыми учениками, которые сумели превзойти учителей.

И этот рост умения воевать очень хорошо заметен, по мере того, как авторы повествований подходят к описанию событий 1944 года. Именно тогда произошел качественный скачок. Появились и собственные тактические приемы, призванные компенсировать недостатки нашей армии за счет ее сильных сторон. Артиллерист Иван Новохацкий вспоминал о мощных и умелых действиях советской артиллерии в Ясско-Кишиневской операции:

«Плотность огня нашей артиллерии и продолжительность артподготовки была такой, что, когда немного рассеялись дым и пыль, и наша пехота и танки пошли вперед, местность впереди была черной, выжженной. Все, что могло гореть, сгорело или продолжало гореть.

Когда мы двинулись вперед, то на глубину примерно десять километров местность была черной. Оборона противника практически была уничтожена. Вражеские траншеи, вырытые в полный рост, превратились в мелкие канавы, глубиной не более, чем по колено. Блиндажи были разрушены. Иногда попадались чудом уцелевшие блиндажи, но находившиеся в них солдаты противника были мертвы, хотя не видно было следов ранений. Смерть наступала от высокого давления воздуха после разрывов снарядов и удушья».

Сергей Дробязко так описывает тактику наступления, уже без лобовых атак: «Теперь, если батальон засветло подходил к селу, одна из рот, вне досягаемости прицельного огня немцев, по полям и буеракам демонстрировала обходной маневр, и гитлеровцы, боясь окружения, в спешке убегали, не успевая поджигать дома».

Росло мастерство не только на поле боя. Сергей Голицын описывает, как из спешно мобилизованной в 1941 году строительной организации, совершенно не знакомой со спецификой фортификационного и военно-инженерного дела, его часть превратилась в мобильный, хорошо оснащенный и эффективно работающий военно-строительный полк. Во время операции «Багратион» военные строители шли буквально по пятам передовых эшелонов наших войск, исправляя дороги, восстанавливая взорванные немцами переправы, благодаря чему от передовых отрядов не отставали ни танки, ни артиллерия, ни тылы.

«Мы ехали все дальше на запад, постоянно строя подобные мосты. Научились мы их строить с быстротой поразительной, за несколько часов, случалось, стоили и в дождь, случалось, ночью, случалось – по два моста в день.

Помнится, уже в Польше один ксендз мне сказал: «Немцы строили здесь мост целых две недели, а вы выстроили за шесть часов».

Вот потому-то мы и победили!»

Наши войска стали одолевать немцев не только числом, но и умением, а большие потери и неудачи стали вызывать не только горечь, но и злость на непрофессионализм тех, кто их допустил.

И была еще одна сила – боевое товарищество, братство по оружию. Иван Новохацкий описывает последнюю атаку своей дивизии в Великой Отечественной войне. Дело было 10 мая 1945 года на следующий день после капитуляции, когда надо было добить не желавшего сдаваться противника. По плану, разведку боем должен был провести только один батальон, чтобы ценой своих потерь выявить систему обороны противника.

Батальон пошел в атаку, заговорили вражеские пулеметы, но... «Вдруг позади раздался могучий рев сотен голосов: «УРА-А-А!!!!» Весь фронт дивизии, насколько нам можно было его видеть, выскочил из окопов и двинулся вслед за нами. Случилось непредвиденное – не выдержали солдаты других батальонов, видя своих боевых товарищей, идущих в атаку на смертельный бой с врагом, в последнюю атаку в этой войне. Вот она, солдатская верность фронтовому братству, без лозунгов, без лишнего пафоса, порыв солдатской души, идущий от самого сердца. Какая-то неведомая сила вытолкнула солдат из окопов без всякой команды».

Противник не выдержал этой атаки и начал массово бежать и сдаваться в плен…

В конце войны чувство уважения к врагу переросло и в чувство самоуважения к себе как к победителям этой гитлеровской военной машины.

Перед глазами - фотографии советских солдат и офицеров, сделанные в победном 45-м. Форма, если и не всегда соответствует уставу, то обязательно подогнана по фигуре. Лица, очистившиеся от фронтовой копоти, боевые награды. И особый взгляд. Взгляд полный чувства собственного достоинства людей, которые не просто выполнили, выдержали тяжелую работу войны, но сделали ее на совесть и умело. Взгляд победителей.

0

2

На ура не было сил…

Семьдесят лет со дня начала войны. Снова неизбежные обсуждения — кто виноват, кто прозевал, почему столько потерь, почему отступали до Москвы. Наверное, от этих обсуждений никуда не деться. Хотя, с другой стороны, почему-то мы в последнее время, даже отмечая победы, говорим только о наших поражениях. Но мне захотелось взглянуть на войну глазами рядового ее участника. Это будет пристрастный личный взгляд. Но ведь та война — это личное дело миллионов наших граждан, миллионов их детей и внуков. Ожесточенность споров о войне в странах бывшего СССР, которых нет ни в одном другом государстве Европы, только подчеркивает особый характер этой войны для всей нашей бывшей Родины.

Мой отец, исключенный из партии и сосланный в Семипалатинск, с первого дня войны бомбил кого только можно телеграммами с просьбой призвать его, но был призван только после окончания срока ссылки в конце 43-го года, а попал на фронт в начале 44-го. Слово «патриот» было не из его лексикона. Он с иронией рассказывал о своем приятеле, делегате Х съезда партии, который написал в графе национальность — «космополит». Но, выбирая между патриотом и космополитом, папа, наверное, выбрал бы второе. Он ненавидел Сталина и был предан идее интернационализма, которую воплощал для него Советский Союз, и он должен был защищать эту идею и страну, ее олицетворявшую, несмотря ни на что. Даже если от идеала мало что осталось. И, конечно, для него не было вопроса, кто виноват в этой войне. Сталин был для него ужасное зло, Гитлер — зло абсолютное. Сталин был зло, прикрывавшееся лозунгами добра, — возможно, потому что он все-таки понимал разницу между добром и злом. Гитлер этой разницы не понимал. Не знаю, читал ли папа воспоминания Черчилля, но уверен, что он подписался бы под его словами: «Дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара».

В Семипалатинске война стала заметна, когда появились беженцы в основном из Белоруссии и Украины. В том числе и евреи с присущим им гортанным говором, выделявшим их из толпы. Таких до этого в Семипалатинске не было. Когда их стало много, возникли какие-то темные люди, особенно на рынках, которые бросали в толпу фразы, что в войне виноваты евреи, и растворялись. Толпа шушукалась. Стало страшно ходить на рынок. Пока в один сентябрьский день по всему городу не были развешаны объявления, что по приговору Особого совещания за распространение пораженческих и антисемитских слухов расстреляна гражданка N. Шушуканье и косые взгляды сразу прекратились.

На войне папа прошел путь от рядового до старшины, от пехотинца до сапера, потом артиллериста и, наконец, разведчика в дивизионной разведке. Он иногда говорил: «Мне повезло три раза в жизни: что участвовал в революции, что не расстреляли в 37-м и что попал на войну». В середине 43-го, когда после освобождения Ростова-на-Дону стало известно об уничтожении aвсех родственников, оставшихся в Ростове, включая четырехлетнюю племянницу, он написал сестре, которая уже была в действующей армии: «Нужно думать только о мести. Мы учиним такую расправу, о которой будут говорить несколько поколений». Отец написал об этом Эренбургу. Тот ответил коротким письмом: будем мстить. В романе «Буря» у Эренбурга маленькую героиню, тоже убитую немцами, зовут Алла, как мою двоюродную сестру: «…немец схватил Алю и, размахнувшись, швырнул девочку в овраг. Истошно взвизгнула Хана и сразу смолкла, повернулась к немцам, высоко подняла руку, закричала: “Красная Армия придет! За все заплатите, звери!..”»

Попал папа на войну, и сразу в Ленинград, откуда год назад по Дороге жизни вывезли его жену, мою маму, где умерли в блокаде два ее брата и бабушка. Дивизия отца, переброшенная в Ленинград, была первой попавшей в город после прорыва блокады. Прибыли на Московский вокзал, сгрузились и пешком через весь город на фронт. Была февральская ночь. В Ленинграде всю ночь не выключали на улицах радио, чтобы люди знали, что город жив, и из репродукторов неслось: «Помню, как в памятный вечер \\ Падал платочек твой с плеч, \\ Как провожала и обещала \\ Синий платочек сберечь». Темный город, тяжелый, тихий шаг тысяч валенок по заледеневшей мостовой и слезы тысяч солдат. Папа не любил Шульженко за ресторанность. Но когда он вспоминал об этой песне над зимним, еще недавно умиравшим Ленинградом, голос его дрожал.

А потом были бои под Ленинградом в болотах. Окоп выкопать было нельзя. Наваливали еловый лапник и так на нем и лежали, и спали, и с него подымались в атаку. Холод был дикий. Спасала советская зимняя военная форма: ватник, ватные штаны, валенки, шапка-ушанка — можно было даже на земле спать. Как говорил отец, ватник спас нашу армию, он тоже победитель.

Осенью брали Нарву. Рядом наступала советская Эстонская дивизия. Против сражались эстонские эсэсовцы. Ответ на вопрос, кто друг, кто враг, был прост: рядом друг, против — враг. И конечно, не было для папы проблемы оккупации Прибалтики — он воевал за Эстонию и был участником ее освобождения, что бы кто теперь ни говорил.

Как-то мы отдыхали с отцом в Эстонии и познакомились с эстонцем, который сказал, что он не может так однозначно ответить, кто друг и кто враг, и не хочет этого делать, потому что за русских у него воевал отец, а за немцев — дядя. Обоих мобилизовали, и они воевали, за кого прикажут. Что мог сказать папа? Что тому, кто был в Красной Армии, повезло, он воевал за свободу всего человечества. А тому, кто был в СС, если он действительно был насильно мобилизован, не повезло. Он воевал за абсолютное зло. А это не прощается даже тем, кто оказался там случайно. И не надо прятаться за пакт Молотова—Риббентропа. Если бы папа был верующим, он, наверное, сказал бы, что так эстонцев испытывал Господь, но он был атеистом. А большинство тех эстонцев, кто воевал на стороне Гитлера, наверняка были верующими и не выдержали испытания. Прочел у одной известной российской журналистки в связи с делом партизана Кононова о наших партизанах в Латвии — «гэбэшные каратели». Из ее статей можно понять, что она верующая. Она тоже не прошла Господне испытание.

После войны, уже в 48 году, папу снова посадили, на этот раз в лагерь в Джезказгане. Мой знакомый немец, когда я как-то рассказал ему об этом, не мог поверить. Не мог поверить в абсурд происходившего. Отец тоже не мог поверить и простить. Так мы и жили в абсурде. Когда об этом уже после освобождения отца узнал командир его разведроты, он написал папе: «Почему? Как? Мне — темный лес». Но это о другом, не о войне.

В лагере в подавляющем большинстве были немецкие и японские военные преступники, власовцы, бандеровцы, прибалтийские партизаны. Отец подружился с руководителем бандеровского подполья в Станиславе (Ивано-Франковске), который стал и в лагере лидером бандеровского землячества. Это был известный врач, интеллектуал. В лагере его назначили главврачом лагерной больницы. Офицеры и их жены лечились только у него. Было, как говорил папа, интересно общаться, но мы знали, что на воле мы бы друг друга расстреляли — «потому что по духу, по идеям, бандеровцы и прибалтийские партизаны были нацисты». Когда в 54 году в лагере началась забастовка, отец отказался в ней участвовать: «Как я могу быть вместе с теми, кого я первый расстрелял бы». Из-за этого у него выходил постоянный спор с великим генетиком Эфроимсоном, тоже фронтовиком, сидевшим в том же лагере, который забастовку поддержал. «Там мы были по разные стороны фронта, а здесь по одну», — пытался он уже потом в Москве задним числом убедить отца. Но так они и остались каждый при своем мнении.

Эстонская эпопея возвращала отца к пакту Молотова—Риббентропа, который на самом деле начали обсуждать не сегодня и не двадцать лет назад во время перестройки. Оправданность или неоправданность обсуждали с момента его заключения. Для отца в этом была неразрешимая моральная проблема. Но, конечно, не проблема присоединения прибалтийских республик к Союзу. Мы их освободили, и все тут. Это была проблема допустимости договора, пусть и временного, с абсолютным злом. Это была проблема уступок Гитлеру. Это была проблема преданных компартий, которые после заключения пакта оказались в своих странах в роли пособников нацизма. И, конечно, проблема уничтоженных в эти годы в Союзе иностранных коммунистов и, более того, передача части их Гитлеру, фактически тоже на уничтожение. Получилось буквально, как писал Эренбург: от брака по расчету родились уродливые дети. Вот почему отец ненавидел Сталина. Не за себя — за предательство тех, кто нам верил и пошел за нами. В конце 20-х годов папа преподавал в Международной ленинской школе для иностранных коммунистов и сохранил ощущение причастности к ним. Всемирная революция не получилась, но какая-то искра в душе тлела. Но понимал, что договор и предательство — разные вещи. И понимал, что, если бы не договор, немцы буквально на второй день войны вошли бы в Ленинград. Любые войны, а тем более такого масштаба, всегда порождают моральные коллизии, которые невозможно разрешить. Но критерием истины в данном случае были газовые печи Освенцима и Майданека, Бабий Яр и три миллиона наших пленных, погибших в немецком плену. Известный сталинский идеолог академик Александров писал в своей прогремевшей статье «Товарищ Эренбург упрощает»: «Красная Армия, выполняя свою великую освободительную миссию, ведет бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ». Трудно представить Геббельса, который бы написал что-то подобное о русском народе, не говоря уже о евреях.

В части, где служил отец, нашелся «самострел». Его судили и расстреляли перед строем. Ужасно убивать человека за то, что он просто не смог не думать о смерти. Потому что самое сложное на войне, как говорил отец, выпрыгнуть из окопа, когда надо идти в атаку, и не думать о пулемете, который непрерывно строчит над тобой и сразу выбивает добрую треть выпрыгнувших из окопа. Но звучит команда: штыки примкнуть, гранаты к бою, в атаку — вперед! И — прыжок из окопа в неизвестность. И дальше крик остервенения, злобы, ужаса: А-а-а-а-а! Не ура, а «А-а-а-а!». Потому что даже на ура нет сил. А на тебе котелок, винтовка, патроны, гранаты, а еще, может быть, и скатка.

Самое страшное — это танковый десант пехоты: когда или сидишь на броне, или бежишь рядом с танком. Залечь невозможно, танки раздавят. На броне не усидишь, потому что танк непрерывно крутит башней. Снесет. Так и бежишь под пулеметный огонь.

После боев под Нарвой часть, в которой служил отец, отвели на переформирование, и отец из пехоты попал в саперы. В саперном батальоне работа делилась по квалификации. Бывшие колхозники, владевшие топором как бритвой — отец всегда поражался этому искусству, — строили мосты, переправы, гатили болота. Интеллигенты рубили и подносили лес плотникам и укладывали готовые бревна, часто по пояс в ледяной воде. И ничего, вспоминал папа. Хоть бы простуда какая. Отца всегда поражало какое-то внутреннее спокойствие русского солдата, в массе своей крестьянина. Уже в Германии окружили какую-то немецкую часть. Те не сдаются. Пытаются прорваться. Отца и еще двух бойцов поставили в оцепление на маленькой сельской дороге. Из окружения вырывается тачанка с несколькими немцами. Отец навстречу. Немцы стреляют, отца ранят. Бойцы ведут его в медсанчасть и укоряют: «И куда ты, Механик, лез. Ехали себе немцы и ехали. Тоже люди, жить хотят». — «Так ведь приказ». — «Всякий приказ исполнять — здоровья не хватит».

Когда вошли в Германию, а его дивизия брала Данциг в Восточной Пруссии, папа не сдержал обещаний о страшной мести. Не потому, что жалко было. Устали от войны. Обвинения наших в преступлениях, будто бы совершенных в Германии во имя мести, были всегда, но отец, который был абсолютным ригористом, никогда не говорил о чем-то подобном. Наверное, было всякое, но в армии было 11 миллионов человек после четырех лет ужасов войны и немецких преступлений. Не всякий выдержит такое испытание.

Отец говорил скорее, как ни странно, о раздражении, вызванном поляками, бросившимися выгонять немцев, как только им это разрешили.

Немцы вызывали недоумение. Крестьянская армия шла через немецкие деревни с каменными домами, с ухоженными палисадниками, с молочными бидонами, которые, несмотря на войну, дожидались проезда наполнявшего их молочника, с унитазами, которых большая часть наших солдат никогда не видела, и удивлялась, зачем они при такой жизни затеяли войну с нищей Россией. А в бидоны мочились, чтобы не вые…сь после такой войны.

Вот почему, когда начинались разговоры о мародерстве нашей армии, будто бы «увозившей из Германии добро эшелонами», папа, который привез из Германии две книги, они до сих пор у нас стоят, говорил: «Эти люди возвращались мало того что в нищую, да еще и разоренную страну. Им жизнь зачастую надо было устраивать с нуля. И если он захватил десяток часов, так, может, он их продаст и купит себе козу. Лезть не надо было в Россию. Пусть благодарят, что в Германии вообще что-то осталось». Любимая его песня о войне была «Враги сожгли родную хату».

А Жуков, который, как говорят, вывез эшелон барахла, так ведь он тоже простой крестьянский парень, не видевший до этого ничего шикарней кремлевских дач, на фоне которых даже немецкие крестьянские дома выглядели дворцами. Теперь всякий в этом может убедиться.

Но до конца жизни папа жалел, что разведчики из разведотдела дивизии, в котором он состоял, не расстреляли после допроса полицая из зондеркоманды. Думали, что это просто полицейский. И когда к нам в гости приезжал его бывший командир, папа каждый раз говорил об этом. Простить не мог. Поскольку он был переводчиком и определял, откуда пленный. Но других эсэсовцев расстреливали. И ни у кого рука не дрогнула. И вопросов не было. Это был высший суд, суд народа. И это его успокаивало, личный вклад в возмездие он все-таки внес.

Александр Механик

+1

3

Их называли камикадзе... ("Казанские ведомости", Казань)
http://m.ruvr.ru/data/2012/08/08/1284584907/4Thumbnail.jpg
Экипаж По-2, который можно было запросто сбить не только из зенитки, но и из обычного стрелкового оружия, на боевые задания вылетал... без парашютов, за что "ночников" называли камикадзе

О карьере летчика герой-фронтовик никогда не мечтал.

Да и в армию, когда его призвали в 1939 году, если честно, Михаил Сидоров пошел весьма неохотно.

- Дело в том, что я тогда учился в Свердловском художественном училище, - признался Михаил Ефросинович. - И как все первокурсники, мечтал о великой славе если не Рафаэля, то Шишкина - это уж точно!

Но в райвоенкомате решили иначе, направив 18-летнего паренька из далекого села Пастухово Исетского района Тюменской области во 2-е авиационное Чкаловское военное училище штурманов, где курсантов целых два года обучали летать на тяжелых и тихоходных бомбардировщиках ТБ-3 и Р-5.

Училище он закончил в апреле 1941 года, получив звание... сержанта. «Сталин зажал наши офицерские звания!» - шутили выпускники, которые уже в первую получку ощутили разницу в окладе сержанта и младшего лейтенанта в несколько сотен полновесных довоенных рублей.

Да и летать на тех машинах, на которых учились, этому выпуску не довелось: ведь почти вся авиация Особого Киевского военного округа полегла на аэродромах в первые дни войны. Вот и в 242-м бомбардировочном полку, куда он получил назначение, 22 июня насчитывалось в строю всего пять самолетов, три из которых были учебными.

- Все закончилось тем, что нам, летунам, выдали по винтовке и 40 патронов, приказав отступать вместе с пехотой, - с горечью вспоминает полковник в отставке. - Дошли с боями до Киева, оттуда нас направили в запасной авиаполк, где переучивали сначала на Пе-2, а затем на По-2. На этой машине казанского производства я и провоевал всю Великую Отечественную начиная с лета 1942 года, когда нас отправили на Брянский фронт...

По-2, или «рус фанера», как его называли немцы, был незаменим при бомбардировках переднего края противника, скопления танков и другой техники: ведь это был единственный самолет, способный планировать с выключенным двигателем на расстоянии 12 километров! Одно плохо: легкую машину можно было запросто сбить не только из зенитки, но и из обычного стрелкового оружия. А потому решением Государственного комитета обороны СССР еще в начальной стадии войны постановили создать в каждой воздушной армии по одной авиационной дивизии легких ночных бомбардировщиков, которые наводили настоящий ужас на врага. Всего на фронтах Великой Отечественной воевали 15 таких дивизий.

- Никогда не забуду первое боевое задание, - вспоминает Михаил Ефросинович. - Июль 1942 года. Мы летим ночью в заданный район, где, по данным разведки, скопились танки врага. Я навожу летчика на цель: «Доверни вправо, 5 градусов! Подходим к цели! На боевом курсе». Самолет трясет: начали бить зенитки, прожекторы шарят по небу - ищут нас. В общем, жуткое было состояние. Но тогда пронесло: мы отбомбились успешно и пошли назад. Но за годы войны бывало всякое: однажды едва долетели до своего аэродрома - так досталось нашей двукрылой машине! Техникам приходилось весь день латать пробоины, чтобы мы могли снова отправиться на бомбометание...

Интересно, что экипаж По-2, состоявший из двух человек - пилота и штурмана, на боевые задания вылетал... без парашютов, за что «ночников» называли камикадзе. Исключение было сделано только для экипажей единственного женского ночного полка легких бомбардировщиков По-2 - им разрешалось летать с парашютами.

Память ветерана хранит множество боевых эпизодов. Но особенно выделяет из их огромного числа рискованный полет в глубокий тыл противника, который они с сержантом Женей Игнатовым совершили в январе 1943 года в районе средней излучины Дона. Вот как описывает тот полет штурман Сидоров:

- Вызывает нас замкомандующего 2-й воздушной армией генерал-майор Изотов и приказывает: «Летите в тыл к фрицам и разыщите там нашу танковую группу, совершающую разведывательный рейд. С ними давно нет связи, выясните, как там у них дела...» И вот мы летим: ночь, темень, высота 500 метров, дороги едва просматриваются. Передовая уже далеко позади осталась, а никаких наших танков нет. Наконец в одной деревне увидели бой - ясно, это наши дерутся. Но как с ними связаться? Решили садиться рядом, на поле. Сделали круг и сели. Приготовили пулемет и гранаты на случай, если немцы к нам полезут. Но, к счастью, нас заметили свои. Я встретился с комиссаром 88-й танковой бригады 3-й танковой армии генерала Рыбалко подполковником Лозовским, который передал нам координаты своей разведгруппы. Мы развернули самолет и взлетели по своему следу. За это задание я получил свою первую боевую награду - орден Отечественной войны II степени...

Очень жарко было на Курской дуге, где их экипаж совершил 100 боевых вылетов за 39 ночей, за что летчикам могли бы вполне присвоить звания Героев Советского Союза. Но не присвоили. А в 1944 году по приказу командующего 1-м Украинским фронтом Г.К.Жукова их полк двое суток бомбил окруженную группировку противника под Тернополем. И когда после этого немцы капитулировали, Жуков приказал наградить всех летчиков. Не наградили.

Разумеется, тогда об этом мало кто думал, да и воевали, и погибали не за награды, а за Родину. И все же обида остается по сей день.

Войну он закончил в январе 1945 года. А День Победы, в который внес немалый вклад и он, старший лейтенант Сидоров встречал в Полтавской высшей офицерской школе штурманов. А после ее окончания началась другая, послевоенная жизнь героя, которую он прожил так же честно, как и воевал. Пять лет прослужил в Центральной группе советских войск, где летал на штурмовиках Пе-2 и Ту-6, а затем работал штурманом-испытателем сначала в Москве, где испытывал первый советский реактивный бомбардировщик Ил-28. А затем несколько лет испытывал крылатую технику в Казанском авиационном производственном объединении имени С.П.Горбунова - поднимал в небо такие знаменитые машины, как Ту-16, Ту-104Б, а также первый сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Ту-22.

О том, что почти вся жизнь ветерана связана с военной авиацией, свидетельствуют и многочисленные экспонаты его домашнего музея-архива. Здесь бережно хранится несколько прекрасно оформленных альбомов с фотографиями, документами и подлинными фронтовыми картами военного времени. На видном месте - современный высотный шлем летчика и несколько замысловатых приборов с борта одной из списанных по времени машин, которые он когда-то испытывал. На книжных полках немало военной литературы, в том числе и несколько томов, написанных им собственноручно. В них воспоминания и размышления о Великой Отечественной войне, боевых друзьях-товарищах, об истории авиации и нашей страны. И это не случайно, ведь бывший штурман бомбардировочной авиации кроме военного умудрился получить и блестящее гражданское образование: в 1959 году он без отрыва от службы успешно закончил исторический факультет МГУ. А после увольнения из Вооруженных сил СССР еще 22 года проработал преподавателем истории в Казанском медицинском институте.

Кстати

В годы Великой Отечественной войны Михаил Сидоров совершил 657 боевых вылетов. За мужество и героизм, проявленные при выполнении многочисленных боевых заданий, командование 2-й воздушной армии наградило его орденом Боевого Красного Знамени, тремя орденами Отечественной войны, тремя орденами Красной Звезды.

0

4

Тут к нам гость заглянул, оставил ссылки на интересные материалы, не у всех есть время гулять по просторам интернета, поэтому запощу несколько очерков тут.

Воспоминания солдата Вермахта

Боевой путь

Я начал служить в июле 41-го года. Но я тогда был не совсем военным. Мы назывались вспомогательной частью, и до ноября я, будучи шофёром, ездил в треугольнике Вязьма - Гжатск - Орша. В нашем подразделении были немцы и русские перебежчики. Они работали грузчиками. Мы возили боеприпасы, продовольствие.
Вообще перебежчики были с обеих сторон и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле и ушли к русским, а через несколько дней мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчиками были солдаты, которые просто очень хотели остаться в живых. Перебегали чаще перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником. Мало кто перебегал по убеждениям и к нам, и от нас. Это была такая попытка выжить в этой огромной бойне. Надеялись, что после допросов и проверок тебя отправят куда-нибудь в тыл, подальше от фронта. А там уж жизнь как-нибудь образуется.
Потом меня отправили в учебный гарнизон под Магдебург в унтер-офицерскую школу и после неё весной 42-го года я попал служить в 111-ю пехотную дивизию под Таганрог. Я был небольшим командиром. Большой военной карьеры не сделал. В русской армии моему званию соответствовало звание сержанта. Мы сдерживали наступление на Ростов. Потом нас перекинули на Северный Кавказ, позже я был ранен и после ранения на самолёте меня перебросили в Севастополь. И там нашу дивизию практически полностью уничтожили. В 43-м году под Таганрогом я получил ранение. Меня отправили лечиться в Германию, и через пять месяцев я вернулся обратно в свою роту. В немецкой армии была традиция - раненых возвращать в своё подразделение и почти до самого конца войны это было так. Всю войну я отвоевал в одной дивизии. Думаю, это был один из главных секретов стойкости немецких частей. Мы в роте жили как одна семья. Все были на виду друг у друга, все хорошо друг друга знали и могли доверять друг другу, надеяться друг на друга.
Раз в год солдату полагался отпуск, но после осени 43-го года всё это стало фикцией. И покинуть своё подразделение можно было только по ранению или в гробу.
Убитых хоронили по-разному. Если было время и возможность, то каждому полагалась отдельная могила и простой гроб. Но если бои были тяжёлыми и мы отступали, то закапывали убитых везде и кое-как. В обычных воронках из-под снарядов, завернув в плащ-накидки или брезент. В такой яме за один раз хоронили столько человек, сколько погибло в этом бою и могло в неё поместиться. Ну, а если бежали - то вообще было не до убитых.
Наша дивизия входила в 29-й армейский корпус и вместе с 16-й (кажется!) моторизованной дивизией составляла армейскую группу «Рекнаге». Все мы входили в состав группы армий «Южная Украина».

Как мы видели причины войны.
Немецкая пропаганда

В начале войны главным тезисом пропаганды, которой мы верили, был тезис о том, что Россия готовилась нарушить договор и напасть на Германию первой. Но мы просто оказались быстрее. В это многие тогда верили и гордились, что опередили Сталина. Были специальные газеты фронтовые, в которых очень много об этом писали. Мы читали их, слушали офицеров и верили в это.
Но потом, когда мы оказались в глубине России и увидели, что военной победы нет и что мы увязли в этой войне, возникло разочарование. К тому же мы уже много знали о Красной Армии, было очень много пленных и мы знали, что русские сами боялись нашего нападения и не хотели давать повод для войны. Тогда пропаганда стала говорить, что теперь мы уже не можем отступить, иначе русские на наших плечах ворвутся в Рейх. И мы должны сражаться здесь, чтобы обеспечить условия для достойного Германии мира. Многие ждали, что летом 42-го Сталин и Гитлер заключат мир. Это было наивно, но мы в это верили. Верили, что Сталин помирится с Гитлером, и они вместе начнут воевать против Англии и США. Это было наивно, но солдатам хотелось верить.
Каких-то жёстких требований по пропаганде не было. Никто не заставлял читать книги и брошюры. Я так до сих пор и не прочитал «Майн камф». Но следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Они появились в войсках сразу после Сталинграда. Мы между собой шутили и называли их «комиссарами». Но с каждым месяцем всё становилось жёстче. Однажды в нашей дивизии расстреляли солдата, написавшего домой «пораженческое письмо», в котором ругал Гитлера. А уже после войны я узнал, что за годы войны за такие письма было расстреляно несколько тысяч солдат и офицеров! Одного нашего офицера разжаловали в рядовые за «пораженческие разговоры». Особенно боялись членов НСДАП. Их считали стукачами, потому что они были очень фанатично настроены и всегда могли подать на тебя рапорт по команде. Их было не очень много, но им почти всегда не доверяли.

Отношение к местному населению, к русским, белорусам, было сдержанное и недоверчивое, но без ненависти. Нам говорили, что мы должны разгромить Сталина, что наш враг это большевизм. Но в общем отношение к местному населению было бы правильным назвать «колониальным». Мы на них смотрели в 41-м, как на будущую рабочую силу, а на захваченные районы, как на территории, которые станут нашими колониями.
К украинцам относились лучше, потому что украинцы встретили нас очень радушно. Почти как освободителей. Украинские девушки легко заводили романы с немцами. В Белоруссии и России это было редкостью.
На обычном человеческом уровне были и контакты. На Северном Кавказе я дружил с азербайджанцами, которые служили у нас вспомогательными добровольцами (хиви). Кроме них в дивизии служили черкесы и грузины. Они часто готовили шашлыки и другие блюда кавказской кухни. Я до сих пор эту кухню очень люблю. Сначала их брали мало. Но после Сталинграда их с каждым годом становилось всё больше. И к 44-му году они были отдельным большим вспомогательным подразделением в полку, но командовал ими немецкий офицер. Мы за глаза их звали «Шварце» - чёрные.
Нам объясняли, что относиться к ним надо, как боевым товарищам, что это наши помощники. Но определённое недоверие к ним, конечно, сохранялось. Их использовали только как обеспечивающих солдат. Они были вооружены и экипированы хуже.
Иногда я общался и с местными людьми. Ходил к некоторым в гости. Обычно к тем, кто сотрудничал с нами или работал у нас.
Партизан я не видел. Много слышал о них, но там, где я служил, их не было. На Смоленщине до ноября 41-го партизан почти не было. А на Северном Кавказе я вообще о них не слышал. Там степи - места для партизан гиблые. Мы от них не страдали.
К концу войны отношение к местному населению стало безразличным. Его словно бы не было. Мы его не замечали. Нам было не до них. Мы приходили, занимали позицию. В лучшем случае командир мог сказать местным жителям, чтобы они убирались подальше, потому что здесь будет бой. Нам было уже не до них. Мы знали, что отступаем. Что всё это уже не наше. Никто о них не думал...

Об оружии

Главным оружием роты были пулемёты. Их в роте было 4 штуки.* Это было очень мощное и скорострельное оружие. Нас они очень выручали. Основным оружием пехотинца был карабин. Его уважали больше, чем автомат. Его называли «невеста солдата». Он был дальнобойным и хорошо пробивал защиту. Автомат был хорош только в ближнем бою. В роте было примерно 15-20 автоматов. Мы старались добыть русский автомат ППШ. Его называли «маленький пулемёт». В диске было, кажется, 72 патрона, и при хорошем уходе это было очень грозное оружие. Ещё были гранаты и маленькие миномёты.
Ещё были снайперские винтовки. Но не везде. Мне под Севастополем выдали снайперскую русскую винтовку Симонова. Это было очень точное и мощное оружие. Вообще русское оружие ценилось за простоту и надёжность. Но оно было очень плохо защищено от коррозии и ржавчины. Наше оружие было лучше обработано.
Однозначно русская артиллерия намного превосходила немецкую. Русские части всегда имели хорошее артиллерийское прикрытие. Все русские атаки шли под мощным артиллерийским огнём. Русские очень умело маневрировали огнём, умели его мастерски сосредоточивать. Отлично маскировали артиллерию. Танкисты часто жаловались, что русскую пушку увидишь только тогда, когда она уже по тебе выстрелила. Вообще, надо было раз побывать под русским артобстрелом, чтобы понять, что такое русская артиллерия. Конечно, очень мощным оружием был «шталин орган» - реактивные установки. Особенно, когда русские использовали снаряды с зажигательной смесью. Они выжигали до пепла целые гектары.

О русских танках. Нам много говорили о Т-34. Что это очень мощный и хорошо вооружённый танк. Я впервые увидел Т-34 под Таганрогом. Двух моих товарищей назначили в передовой дозорный окоп. Сначала назначили меня с одним из них, но его друг попросился вместо меня пойти с ним. Командир разрешил. А днём перед нашими позициями вышло два русских танка Т-34. Сначала они обстреливали нас из пушек, а потом, видимо, заметив передовой окоп, пошли на него, и там один танк просто несколько раз развернулся на нём и закопал дозорных заживо. Потом танки уехали.
Мне повезло, что русские танки я почти не встречал. На нашем участке фронта их было мало. А вообще у нас, пехотинцев, всегда была танкобоязнь перед русскими танками. Это понятно. Ведь мы перед бронированными чудовищами были почти всегда безоружны. И если не было артиллерии сзади, то танки делали с нами, что хотели.
О штурмовиках. Мы их называли «Русише штука». В начале войны мы их видели мало. Но уже к 43-му году они стали сильно нам досаждать. Это было очень опасное оружие. Особенно для пехоты. Они летали прямо над головами и из своих пушек поливали нас огнём. Обычно русские штурмовики делали три захода. Сначала они бросали бомбы по позициям артиллерии, зениток или блиндажам. Потом пускали реактивные снаряды, а третьим заходом они разворачивались вдоль траншей и из пушек убивали в них всё живое. Снаряд, взрывавшийся в траншее, имел силу осколочной гранаты и давал очень много осколков. Особенно угнетало то, что сбить русский штурмовик из стрелкового оружия было почти невозможно, хотя летал он очень низко.
О ночных бомбардировщиках По-2 я слышал. Но сам лично с ними не сталкивался. Они летали по ночам и очень метко кидали маленькие бомбы и гранаты. Но это было скорее психологическое оружие, чем эффективное боевое.
Но вообще авиация у русских была, на мой взгляд, достаточно слабой почти до самого конца 1943 года. Кроме штурмовиков, о которых я уже говорил, мы почти не видели русских самолётов. Бомбили русские мало и неточно. И в тылу мы себя чувствовали совершенно спокойно.

Учёба

В начале войны учили солдат хорошо. Были специальные учебные полки. Сильной стороной подготовки было то, что в солдате старались развить чувство уверенности в себе, разумной инициативы. Но было очень много бессмысленной муштры. Я считаю, что это минус немецкой военной школы. Слишком много бессмысленной муштры. Но после 43-го года учить стали всё хуже. Меньше времени давали на учёбу и меньше ресурсов. И в 44-м году стали приходить солдаты, которые даже стрелять толком не умели, но зато хорошо маршировали, потому что патронов на стрельбы почти не давали, а вот строевые фельдфебели с ними занимались с утра и до вечера. Хуже стала и подготовка офицеров. Они уже ничего кроме обороны не знали и кроме как правильно копать окопы ничего не умели. Успевали только воспитать преданность фюреру и слепое подчинение старшим командирам.

Еда. Снабжение

Кормили на передовой неплохо. Но во время боёв редко было горячее. В основном ели консервы.
Обычно утром давали кофе, хлеб, масло (если было), колбасу или консервированную ветчину. В обед - суп, картофель с мясом или салом. На ужин каша, хлеб, кофе. Но часто некоторых продуктов не было. И вместо них могли дать печенье или, к примеру, банку сардин. Если часть отводили в тыл, то питание становилось очень скудным. Почти впроголодь. Питались все одинаково. И офицеры, и солдаты ели одну и ту же еду. Я не знаю, как генералы - не видел, но в полку все питались одинаково. Рацион был общий. Но питаться можно было только у себя в подразделении. Если ты оказывался по какой-то причине в другой роте или части, то ты не мог пообедать у них в столовой. Таков был закон. Поэтому при выездах полагалось получать паёк. А вот у румын было целых четыре кухни. Одна - для солдат. Другая - для сержантов. Третья - для офицеров. А у каждого старшего офицера, у полковника и выше - был свой повар, который готовил ему отдельно. Румынская армия была самая деморализованная. Солдаты ненавидели своих офицеров. А офицеры презирали своих солдат. Румыны часто торговали оружием. Так, у наших «чёрных» («хиви») стало появляться хорошее оружие. Пистолеты и автоматы. Оказалось, что они покупали его за еду и марки у соседей румын...

Об СС

Отношение к СС было неоднозначным. С одной стороны, они были очень стойкими солдатами. Они были лучше вооружены, лучше экипированы, лучше питались. Если они стояли рядом, то можно было не бояться за свои фланги. Но с другой стороны - они несколько свысока относились к вермахту. Кроме того, их не очень любили из-за крайней жестокости. Они были очень жестоки к пленным и к мирному населению. И стоять рядом с ними было неприятно. Там часто убивали людей. Кроме того, это было и опасно. Русские, зная о жестокости СС к мирному населению и пленным, эсэсовцев в плен не брали. И во время наступления на этих участках мало кто из русских разбирался, кто перед тобой - эсэсман или обычный солдат вермахта. Убивали всех. Поэтому за глаза СС иногда называли «покойниками».
Помню, как в ноябре 1942-го года мы однажды вечером украли у соседнего полка СС грузовик. Он застрял на дороге, и его шофёр ушёл за помощью к своим, а мы его вытащили, быстро угнали к себе и там перекрасили, сменили знаки различия. Они его долго искали, но не нашли. А для нас это было большое подспорье. Наши офицеры, когда узнали - очень ругались, но никому ничего не сказали. Грузовиков тогда оставалось совсем мало, а передвигались мы в основном пешком.
И это тоже показатель отношения. У своих (вермахта) наши бы никогда не украли. Но эсэсовцев недолюбливали.

Солдат и офицер

В вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Подчёркивалось, что мы все «камрады», но даже взводный лейтенант был от нас очень далёк. Между ним и нами стояли ещё фельдфебели, которые всячески поддерживали дистанцию между нами и ими, фельдфебелями. И уж только за ними были офицеры. Офицеры обычно с нами, солдатами, общались очень мало. В основном же всё общение с офицером шло через фельдфебеля. Офицер мог, конечно, спросить что-то у тебя или дать тебе какое-то поручение напрямую, но повторюсь - это было редко. Всё делалось через фельдфебелей. Они были офицеры, мы были солдаты, и дистанция между нами была очень большой.
Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал. Помню, в июле 43-го под Таганрогом я стоял на посту около дома, где был штаб полка, и в открытое окно услышал доклад нашего командира полка какому-то генералу, который приехал в наш штаб. Оказывается, генерал должен был организовать штурмовую атаку нашего полка на железнодорожную станцию, которую заняли русские и превратили в мощный опорный пункт. И после доклада о замысле атаки наш командир сказал, что планируемые потери могут достигнуть тысячи человек убитыми и ранеными, и это почти 50% численного состава полка. Видимо, командир хотел этим показать бессмысленность такой атаки. Но генерал сказал:
- Хорошо! Готовьтесь к атаке. Фюрер требует от нас решительных действий во имя Германии. И эта тысяча солдат погибнет за фюрера и Фатерлянд!
И тогда я понял, что мы для этих генералов никто! Мне стало так страшно, что это сейчас невозможно передать. Наступление должно было начаться через два дня. Об этом я услышал в окно и решил, что должен любой ценой спастись. Ведь тысяча убитых и раненых это почти все боевые подразделения. То есть шансов уцелеть в этой атаке у меня почти не было. И на следующий день, когда меня поставили в передовой наблюдательный дозор, который был выдвинут перед нашими позициями в сторону русских, я задержался, когда пришёл приказ отходить. А потом, как только начался обстрел, выстрелил себе в ногу через буханку хлеба (при этом не возникает порохового ожога кожи и одежды) так, чтобы пуля сломала кость, но прошла навылет. Потом я пополз к позициям артиллеристов, которые стояли рядом с нами. Они в ранениях понимали мало. Я им сказал, что меня подстрелил русский пулемётчик. Там меня перевязали, напоили кофе, дали сигарету и на машине отправили в тыл. Я очень боялся, что в госпитале врач найдёт в ране хлебные крошки, но мне повезло. Никто ничего не заметил. Когда через пять месяцев в январе 1944-го года я вернулся в свою роту, то узнал, что в той атаке полк потерял девятьсот человек убитыми и ранеными, но станцию так и не взял...
Вот так к нам относились генералы! Поэтому когда меня спрашивают, как я отношусь к немецким генералам, кого из них ценю как немецкого полководца, я всегда отвечаю, что, наверное, они были хорошими стратегами, но уважать их мне совершенно не за что. В итоге они уложили в землю семь миллионов немецких солдат, проиграли войну, а теперь пишут мемуары о том, как здорово воевали и как славно побеждали.

Самый трудный бой

После ранения меня перекинули в Севастополь, когда русские уже отрезали Крым. Мы летели из Одессы на транспортных самолётах большой группой и прямо у нас на глазах русские истребители сбили два самолёта битком набитых солдатами. Это было ужасно! Один самолёт упал в степи и взорвался, а другой упал в море и мгновенно исчез в волнах. Мы сидели и бессильно ждали - кто следующий. Но нам повезло - истребители улетели. Может быть, у них кончалось горючее или закончились патроны. В Крыму я отвоевал четыре месяца.
И там под Севастополем был самый трудный в моей жизни бой. Это было в первых числах мая, когда оборона на Сапун-горе уже была прорвана и русские приближались к Севастополю.
Остатки нашей роты - примерно тридцать человек - послали через небольшую гору, чтобы мы вышли атакующему нас русскому подразделению во фланг. Нам сказали, что на этой горе никого нет. Мы шли по каменному дну сухого ручья и неожиданно оказались в огненном мешке. По нам стреляли со всех сторон. Мы залегли среди камней и начали отстреливаться, но русские были среди зелени - их не было видно, а мы были, как на ладони, и нас одного за другим убивали. Я не помню, как, отстреливаясь из винтовки, я смог выползти из-под огня. В меня попало несколько осколков от гранат. Особенно досталось ногам. Потом я долго лежал между камней и слышал, как вокруг ходят русские. Когда они ушли, я осмотрел себя и понял, что скоро истеку кровью. В живых, судя по всему, я остался один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали по прилёту вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из неё сделал тампоны на раны и перетянул их жгутами, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук, стал выбираться.
Вечером я выполз к своим
В Севастополе уже полным ходом шла эвакуация из города, русские с одного края вошли в город, и власти в нём не было никакой. Каждый был сам за себя.
Я никогда не забуду картину, как нас на машине везли по городу и машина сломалась. Шофёр взялся её чинить, а мы смотрели через борт вокруг себя. Прямо перед нами на площади несколько офицеров танцевали с какими-то женщинами, одетыми цыганками. У всех в руках были бутылки вина. Было какое-то нереальное чувство. Они танцевали, как сумасшедшие. Это был пир во время чумы.
Меня эвакуировали с Херсонеса вечером 10-го мая уже после того, как пал Севастополь. Я не могу вам передать, что творилось на этой узкой полоске земли. Это был ад! Люди плакали, молились, стрелялись, сходили с ума, насмерть дрались за место в шлюпках. Когда я прочитал мемуары какого-то генерала-болтуна, который рассказывал о том, что с Херсонеса мы уходили в полном порядке и дисциплине и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17-й армии, мне хотелось смеяться. Из всей моей роты в Констанце я оказался один! А из нашего полка оттуда вырвалось меньше ста человек!** Вся моя дивизия легла в Севастополе. Это факт!
Мне повезло потому, что мы, раненые, лежали на понтоне, прямо к которому подошла одна из последних самоходных барж, и нас первыми загрузили на неё.
Нас везли на барже в Констанцу. Всю дорогу нас бомбили и обстреливали русские самолёты. Это был ужас. Нашу баржу не потопили, но убитых и раненых было очень много. Вся баржа была в дырках. Чтобы не утонуть, мы выбросили за борт всё оружие, амуницию, потом всех убитых, и всё равно, когда мы пришли в Констанцу, то в трюмах мы стояли в воде по самое горло, а лежачие раненые все утонули. Если бы нам пришлось идти ещё километров 20, мы бы точно пошли ко дну! Я был очень плох. Все раны воспались от морской воды. В госпитале врач мне сказал, что большинство барж было наполовину забито мертвецами. И что нам, живым, очень повезло.
Там, в Констанце, меня положили в госпиталь, и на войну я уже больше не попал.

Гельмут КЛАУСМАН,
111-я пехотная дивизия.

0

5

Переправа

...Посмотрел я на них – стариканы лет по сорок пять.

Идём по правому (восточному) берегу Луги. Луга замёрзла, конец февраля. Мороз минус пятнадцать. Ширина реки метров двадцать. Глубина, судя по её размеру – метра три-четыре. Прямо по льду форсировать Лугу нельзя. Танки утопишь. Вес танка КВ сорок шесть тонн, а с боезапасом – под пятьдесят.

Нужен мост. Идём вверх по Луге. Берега реки заросли ольхой, строевого леса нет. Подошли к Большому Сабску. Одноэтажные деревянные домики. Людей - ни души, никакого движения. Подошли к мосту. Но немцы мост сожгли, из-подо льда торчали только чёрные обугленные сваи. Командиры танков осмотрели остатки моста и западный берег через ПТК (панорамы танковые командирские). С западного берега Луги по нашим танкам ударил из ДЗОТа пулемёт. Танку пулемётная очередь – как слону дробина. Но сапёры спрятались за башни. Обошлось.

Что делать? Командир полка решил искать брод. Колонна танков прошла метров 500. Смотрим: на участке реки метров на десять нет льда. И вода бежит быстро. Поняли: там мелко. А какая глубина не знает никто.

Командир полка приказал сапёрам обследовать русло реки. Могут ли танки пройти вброд.

Сапёры вырубили в прибрежной ольхе шесты. И вошли в быстротекущую реку. Они были в валенках, в шинелях с ватными телогрейками. На головах – шапки-ушанки, завязанные под подбородками, на руках – рукавицы.

Течение быстрое. Сначала было хорошо. Вода была по колено. Ширина реки метров двадцать, ширина брода, участка реки с быстрым течением безо льда – метров пятнадцать. Восточная часть русла от пологого берега мелкая. А дальше к крутому западному берегу пошло глубже.

Я вылез из танка и смотрел на эту жуткую переправу. Чем дальше заходили сапёры в реку, тем глубже становилась вода. Сапёров было трое. Они осторожно ощупывали дно реки шестами, держались за них, чтобы их не сбило течением. И всё глубже заходили в воду. Сначала по колено. Потом по пояс. Они цеплялись шестами за дно. Дно было каменистое, как всегда на перекатах. И шесты плохо впивались в него.

Я стоял на танке и смотрел на сапёров. Вода была ледяная. А сапёры были уже не молодыми мужчинами. Но они шли и шли вперёд, в ледяную воду. Шли шеренгой, как им велел командир полка. Расстояние между ними было метра по три.

Нужно было торопиться. Немцы могли подтянуть пушки или вызвать авиацию. Тогда нам без прикрытия пехоты, без поддержки артиллерии было бы очень плохо.

У меня и сейчас мороз по коже идёт, когда я вспоминаю эти жуткие минуты. А сапёры всё глубже входили в ледяную воду. Уже по пояс. Танки, не дожидаясь обследования всего дна реки, пошли тремя колоннами вслед за сапёрами. Наш танк шёл в двух метрах от спины правого сапёра. Сильное течение било в левый борт танка. На дне реки была круглая, обкатанная сильным течением крупная галька.

И танк стало сносить вниз по течению, прямо под кромку льда. Если утопишь танк, то судьба твоя будет неизвестна.

Вода у западного берега реки становилась всё глубже… Смотрю, а сапёру, который вёл наш танк, вода дошла уже до подбородка. Шест не удержал его. Льдинки били его в левую часть шеи и в подбородок. Течение оторвало его от дна и понесло. И он, и я, поняли одно: сейчас его утащит под лёд. И никто никогда не найдёт его .

Я замер. Течение начало его поворачивать. Я увидел его наполненные ужасом глаза. Они молили меня о помощи. Он так окоченел от холодной воды, что не мог даже закричать. Холод сковал его тело. И я ничем не мог ему помочь. Броситься в одном комбинезоне в быструю реку и уйти под лёд? Я лихорадочно соображал, искал выход.

И тут сапёр зацепился шестом за дно. Устоял. И берег пошёл кверху. Он каким-то чудом удержался и буквально вырвался из объятий смерти. Вылез на крутой откос западного берега и упал на землю. Он даже не смог вылезти на сам берег реки.

А танк сносило на гальке в омут под лёд. Вода уже дошла до люка механика водителя. Начала заливать отделение управлением танка. Механик-водитель, техник-лейтенант Лёня Шевченко понял: сейчас танк сползёт в омут, под лёд, и нам всем конец. Он так нажал на педаль газа, что дизель (двигатель) взревел, гусеницы вцепились в дно реки, громада танка рванулась к берегу. Вода хлынула в люк механика-водителя, стала заливать переднюю часть танка.

Лёня оказался в ледяной воде. Но вода не успела залить моторный отсек. Пока она его заливала, двигатель ревел и вытолкнул танк на откос западного берега. Едва танк вылетел на сухой берег, вода залила двигатель, он заглох, и танк встал, залитый водой.

А сапёр лежал на берегу неподвижно. Холод сковал его тело, он не шевелился. Остальные два сапёра выбрались на берег и тоже лежали.

Танки буквально вылетели из реки. И, не останавливаясь, помчались к лесу, подальше от ДЗОТа и от реки. Переправа длилась всего полчаса, не больше, не считая подготовки. Полк умчался, а мы остались с заглохшим двигателем и с залитым ледяной водой танком. Надо было быстрее выпустить воду, пока она не замёрзла, пока механизмы управления ещё действовали.

Я достал гаечный ключ, отвинтил болты десантного люка (нашарил-таки головки болтов в воде). Сдвинул люк, выпустил воду. Потом поставил люк на место, завернул болты. Лёня Шевченко сидел мокрый. Дизель ещё не успел застыть. Нам удалось запустить его сразу. И мы помчались догонять колонну полка.

А сапёры так и остались лежать на берегу реки, неподвижные, на морозе. Мы уже ничем не могли им помочь, трём самоотверженным русским бойцам. А куда их взять? В отделение управления танка – не впихнуть. В башне – трое танкистов. Там не повернуться. Посадить на корму? Танк несётся, не разбирая кочек и камней, деревьев… Кругом немцы. Прикрытия пехоты нет.

Вот такое на войне бывает. Жаль мне этих бойцов? Жаль, очень жаль! Переправа через реку – самый тяжёлый вид боя. Обычно в мемуарах полководцы переправы и событий на переправах не описывают…

25.12.2012.

Трунин Владимир Иванович, танкист с Ленинградского фронта.

+1

6

Фотографии Второй Мировой Войны

Исторические фотографии второй мировой войны, интересные снимки Германии, Советского Союза, США и Японии.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-001.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-002.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-003.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-005.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-006.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-007.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-008.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-009.jpg

0

7

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-010.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-012.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-013.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-015.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-020.jpg

[http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-021.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-022.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-025.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-023.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-018.jpg

0

8

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-026.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-011.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-030.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-032.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-033.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-034.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-035.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-036.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-037.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-038.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-041.jpg

0

9

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-042.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-043.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-044.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-045.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-047.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-048.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-049.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-051.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-052.jpg

0

10

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-053.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-055.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-056.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-057.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-058.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-059.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-062.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-063.jpg

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-/fotografii-vtoroj-mirovoj-vojny-0-064.jpg

0

11

Яков Антонов, летчик: одна из самых неразрешимых загадок войны... («Окно в Россию», Россия )
http://m.ruvr.ru/2013/09/04/1203823291/52yakov-lyotchik2.jpg

Сколько «недоговоренного» оставила нам война! Неисчислимое множество: мы до сих пор разыскиваем и хороним солдат, ищем их имена, достаем из непроходимых болот разбитую технику, десятки поисковых отрядов с весны до глубокой осени безвылазно находятся на местах боев. Как самых ожесточенных битв, так и локальных, известных жителям небольших населенных пунктов, где и воевали армии... Множество архивных документов не открыты, хоть и прошли все сроки давности

Но есть одна неразрешимая загадка, много лет тревожащая умы поисковиков: Яков Антонов, советский ас, летчик-истребитель, Герой Советского Союза. 25 августа 1942 года Яков Иванович Антонов в воздушных боях за Кавказ, выполняя задание по прикрытию штурма немецкого аэродрома под Моздоком, был сбит. Немцы рвались к нефти, и бои за Кавказ были страшные. Уже были оккупированы огромные территории, но Кавказ не сдавался. А уж наша авиация и подавно не давала немцам передышки.

Когда в воздухе загорелся самолет Антонова, его товарищи решили, что Яков Иванович погиб. На самом деле, сбитый командиром 77-й немецкой истребительной эскадры майором Гордоном Голлобом, Антонов выпрыгнул с парашютом, приземлился и был захвачен в плен. Есть фотографии, сделанные как раз в тот момент, когда Антонов спускается на парашюте. Дальше — неизвестность. Неизвестность, оставившая нам ту самую фотографию, которую до сих пор изучают военные историки: Антонов в плену. Знаменитый немецкий ас Гюнтер Ралль в своей книге «Моя летная книжка» описывает пленение Антонова. Тут он несколько «совравши» - присвоил себе честь пленения советского летчика. Сбил его все-таки Голлоб. Отрывок привожу полностью. Он известен, также изучается и приведен во многих книгах о войне в воздухе.

«21 сентября 1942 года во время второго вылета мне повезло — около половины пятого я сбил МиГ-3 совсем недалеко от нашего аэродрома. Его пилот сумел выброситься с парашютом и спастись. Унтер-офицеры моего штаффеля сразу же поехали на машине к месту его приземления, чтобы захватить его.

Русский приземлился на одном из огромных подсолнуховых полей, которых в этих местах было множество. Он был быстро окружён, но его сумели взять только, когда он расстрелял по нашим все патроны из своего пистолета, к счастью, не причинив никому вреда.

После того, как ему обработали резаную рану на лбу, которую он получил, выпрыгивая из самолёта, его доставили ко мне. Я как раз находился у радиомашины, слушая переговоры пилотов.

Русский чертовски юн, так же, как и большинство из нас — ему едва за двадцать. Свои прямые светлые волосы с высокого лба он откинул назад, чтобы освободить место для двух огромных компрессов, покрывающих его порезы. В умных карих глазах в равной степени отражаются и гордость, и разочарование. На его губах играет лёгкая улыбка. Его грудь украшают три ордена, из которых мне известен только один — он называется «Герой Советского Союза». Так вот как они выглядят на самом деле — представители монгольских степных орд, как представляет их пропаганда, те самые недочеловеки, к которым недопустимо гуманное отношение! Перед нами Воин, который сразу же вызывает уважение у любого, кто сам является Воином. Я тогда саркастически подумал, что порой с врагом тебя может роднить большее, чем с некоторыми людьми из твоего окружения.

Капитан Антонов боится. Предложенную сигарету он сразу же отложил нетронутой в сторону, но когда я сам закурил одну, он немного расслабился. Наш чай, холодный и свежий, но налитый из чистой бензиновой канистры, вызывал у него недоверие, пока я на его глазах не выпил чашку. Мы нашли одного фельдфебеля-переводчика и сидели вместе, разговаривая о нашем воздушном бое, об идущей войне.

Мой противник прекрасно держится и полон достоинства. Он не делает ни малейшей попытки заискивать или втираться в доверие. По его словам можно понять, что политофицеры в ВВС рассказывают о нас то же, что и в Красной Армии. Пропаганда порождает ненависть, ненависть рождает жестокость, жестокость порождает новую пропаганду. Чёртов замкнутый круг.

Советский лётчик остаётся у нас ещё несколько дней, так как нет возможности его отправить. У нас нет ни желания, ни возможности держать его под замком. Под ответственность нашего штаффеля, он получает довольствие, как любой другой лётчик, и может свободно перемещаться по аэродрому у деревни Солдатская без постоянного надзора. При таких условиях он и не пробует бежать, оценивая такое отношение с нашей стороны, вопреки всем предписаниям. Своим побегом он причинит нам неприятности и понимает это. Позже мы посылаем его с Ju-52, везущим раненых в лазарет. И тогда он использует удобный случай. Как — мы не знаем точно. Но капитан Антонов точно не прибыл в место назначения. Скорее всего, он воспользовался немецкой шинелью из тех, что перевозили на том Ju-52, чтоб затеряться и бежать. Но то, что Антонов пережил войну, — я знаю точно из официальных русских источников». Вот такой рассказ.
http://static.smi2.net/img/367x283/2121569.jpeg
Итак, что мы видим? На фото - майор Яков Иванович Антонов, летчик-истребитель в немецком плену, в окружении германских летчиков, которые с интересом слушают своего коллегу. Видно, что разговор идет профессиональный. Наш летчик удручен: ситуация и впрямь очень серьезная. Время съемки: 25 августа 1942 года. Это время вражеских побед и уверенности, что великая Германия «прирастет» огромными территориями, которых так не хватало для всемирного господства. Если бы нашего летчика сбили после Сталинграда — вряд ли мы прочитали бы такой проникновенный (и, возможно, честный) рассказ немецкого аса. Даже если и не он сбил нашего героя. Русского бы просто расстреляли без лишних сантиментов. Но в 42-м фашисты шли «за нефтью». Они еще могли позволить себе великодушие к поверженному врагу.

Но вот что говорят те, кто долгие годы искал Антонова и даже встречался с автором книги «Моя летная книжка» Гюнтером Раллем. «Чертовски юный» Антонов на добрый десяток лет старше своих пленителей, ему 34 года. Он никогда не летал на МиГ-3. Его самолет — И-153, его и сбили. Видно, что ордена на груди в неправильном порядке: орден Красного Знамени должен располагаться перед орденом Ленина. Скорее всего, награды сначала отняли, потом вернули для снимка. А может, еще бытовало рыцарство среди летчиков?

Не совпадает также звание сбитого летчика: Ралль называет его «капитан Антонов», в то время как Яков Иванович имел звание майора, и на фотографии отчетливо видны две майорские «шпалы».

Военные историки и поисковики предполагают, что никуда Антонова не переправляли — он был помещен в лагерь для военнопленных под Моздоком. А уже оттуда переправлен немцами в украинский Мариуполь. А дальше — кто во что горазд: якобы там его освободили местные подпольщики, имевшие связь с разведотделом Черноморского флота. Если верить этим данным, наш летчик-истребитель после побега из мариупольского лагеря скрывался в доме санитарки больницы Матрены Кузенковой, подпольщицы. Далее Антонов был переправлен в город Ейск, после чего затерялся окончательно. Никаких следов, вообще никаких, не осталось. То, что такой летчик был, — бесспорно. Воевал в финскую кампанию, успел совершить пять боевых вылетов в Великую Отечественную. Имел высшие государственные награды, был храбрым и профессиональным человеком. Есть фотографии: в кругу семьи, в армии, на документах. Вот эта — в плену. Историки предполагают, что не было этих бесконечных «переходов» и побегов: вероятнее всего, он погиб при единственном переводе как раз в Мариуполь, на каком этапе — неизвестно. Может, здесь у нас, на Кавказе. Может, на территории Украины... Есть документы, подтверждающие, что искали Антонова спецотделы нескольких армий — там ребята серьезные, врать им не с руки: не нашли ничего, ни одного упоминания о герое. Хотя свои выводы сделали: ну не из тех был майор, кто просто так сдается или бесконечно прячется! Возможно, завязался бой или просто застрелили конвоиры... Догадок может быть много. Смерть одна. И она, бесспорно, наступила — Герой Советского Союза Яков Иванович Антонов погиб при невыясненных обстоятельствах в 1942 году. На родине героя, в Новгородской области, ему установлен памятник.

Самое странное, что те, кто ищет сведения об Антонове, не останавливаются: а вдруг? Вдруг откроет история войны одну из самых странных своих загадок?

0

12

Радецкий Григорий Викентьевич
http://iremember.ru/others/radetsky/radetsky.jpg
Я родился 12 декабря 1926 года в селе Станиловка Погребищенского района Винницкой области. Родители мои были простые крестьяне, отец участвовал в Гражданской войне, после организации колхоза они стали работать в поле. Застали голод 1932-1933-х годов. К счастью, нас спасла корова и целый погреб спрятанной картошки. Хлеба не было, но молочко свое и сметана своя, а во всем остальном выручала картошка. Со мной воспитывались сестра Анеля и брат Ванька, 1937 года рождения. Я ходил в украинскую школу, в мае 1941-го окончил шесть классов. Что больше всего запомнилось из учебы: учитель нас всегда наставлял, что, где бы мы ни шли, утром надо сказать знакомому или незнакомцу «Добрий ранок», днем «Добридень», а вечером: «Добрий вечір». Всю жизнь следую этому мудрому правилу.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, и буквально через несколько недель к нам пришли немцы. Перед появлением оккупантов через село отступали советские солдаты. Произвело гнетущее впечатление, потому что отступали очень быстро, немец гнал сильнейшим образом. Прибыли оккупанты на мотоциклах. Я такого количества мотоциклов ни разу в жизни не видел. И они сразу же собрали всех сельчан на площади и объявили, что за каждого убитого немца все село будет спалено. Люди боялись первое время на улицу выходить. Затем старосту избрали, местного мужика. Потом немецкому коменданту срочно понадобилось построить какую-то казарму, заплатили местным ребятам, они развалили сельскую церковь. Немцы стояли гарнизоном в селе, ведь у нас было больше полутора тысяч дворов. Во время облав искали повсюду подпольщиков, но никого не находили, хотя листовки со сводками Совинформбюро время от времени появлялись на столбах. Вскоре появились полицаи из местных. И они нас сильно выручали: только немцы решили ночью организовать облаву на молодежь, а вокруг-то густые леса, полицаи заранее сообщали нам об этих планах. Оккупанты в темное время суток в лес никогда не заходили, ни под каким видом. Ведь там находились партизаны. Они с нами регулярно связь держали, мы из села поставляли им продукты. Время от времени слышали о том, что подорван эшелон с военной техникой, или расстрелян пост полицаев. Жилось не так уж и легко, немец, которого все называли «шуцман», ездил по селу на бричке, запряженной лошадью, гонял народ на работу. Кто утром сидит дома, тут же стегал нагайкой. Поэтому все приучились, что рано утром надо хоть что-нибудь взять в руки, грабли или вилы, и ходить по двору, только бы немец решил, что ты на работу идешь. Шуцман был доволен.

В 1943 году меня и других ребят, 1925-1928-х годов рождения, все-таки словили и решили отправить на работу в Германию. Посадили в товарные вагоны и привезли на станцию Здолбунов, расположенную поблизости от границы с Польшей. Рано утром открыли двери в вагон, разбудил своего друга и стал подговаривать тикать отсюда, но он не решался, стал отнекиваться: «Если тебя не поймают, то и я побегу». Втолковываю ему, что как же он узнает, словят меня или нет, ведь сегодня могут в другой вагон пересадить, нас ведь часто мешали с незнакомыми парнями, чтобы не могли сговориться. В итоге решил сам тикать. Тихонько выбрался из вагона, немцы рядом умывались и фыркали, я же отошел к базарчику, походил между прилавок,и неожиданно зашел в хату к какой-то тетке, объяснил ей все, и она мне вручила грабли, сказав при этом: «Делай вид, что на работу идешь, тогда никто тебя не тронет». И я под видом этих граблей девять суток шел домой пешком: когда в соломе спал, когда в хатах кормили. Таким вот образом и спасся.

Весной 1944-го нас освободили. Первыми появились кавалеристы, пять человек. Помню как сегодня, что они меня окликнули, спрашивают: «Друг, немцы в деревне есть?» Отвечаю, что никого нет, оккупанты все удрали, так что можно свободно по селу ехать. А дальше подошли наши основные силы.

После освобождения я сразу же пошел в военкомат, стал проситься на фронт, но меня не брали, так как еще не исполнилось 18 лет. Тогда я сказал какому-то полковнику: «Я пойду за Родину воевать!» Он развел руками, что же со мной делать, а я заявляю, что самовольно убегу. Ну что же, из-за настойчивости записали меня восемнадцатилетним. 4 апреля 1944 года призвали. Нас тогда забрали 12 человек. Это были ребята 1924 и 1925 годов рождения, а также пару парнишек 1926 года, которые родились в январе-феврале.

Отправились в райвоенкомат, прошли медкомиссию, на которой врачи посмотрели, что руки-ноги целы, проверили грудную клетку и легкие, но у меня по молодости здоровья и сил было достаточно. Направили в запасной артиллерийский полк, расположенный в районе города Инза Ульяновской области. Но мы там не столько учились, сколько занимались в колхозах подсобным хозяйством: высаживали огурцы и капусту. Каждый день в поля возили на машинах. Учился на 122-мм гаубицу. Кормили плохо, не дай Бог. Привезут на роту буханки черствого хлеба, а в роте четыре взвода, в каждом 4 отделения по 15 человек. На отделение всего три буханки выдавали. Топором этот хлеб рубили, мы получали причитавшийся нам маленький кусочек, и грызли его. Пшенную кашу я вообще не ел, у меня живот от нее вспучивало. Обходился одним хлебом. Ну что же делать, это война, в ней радостного мало.

Учили около трех месяцев. Причем делали очень просто: вытащим пушку на берег реки, простоим два или три часа, пока объясняют устройство гаубицы, и тут же отбой, возвращаемся в казарму, откуда едем на подсобные работы. На проверках спрашивали элементарные вещи: как та или иная деталь называется. Но многие не могли ответить. Грамотных людей тогда было немного. Меня спасала прекрасная память, я все запоминал в точности. И инструктора меня хвалили, мол, можно мне дать листочек бумаги, я стану рассказывать в точности так, как прочитал. Легко мне давалось запоминание.

Выпустили в июне 1944 года. Направили в 292-й стрелковый полк 115-й Холмской Краснознаменной стрелковой дивизии. На месте определили заряжающим 76-мм орудия. Тех бедняг-товарищей из учебки, кто попал в 45-мм артиллерию, получившую на фронте хлесткое название «Прощай, Родина!» выбили через несколько боев. Мы наступали в районе Граудите, затем форсировали реки Арона, Берзауне, Весета и вышли к Виеталва. Мой первый бой состоялся под этим небольшим прибалтийским населенным пунктом. Ну что же, выехали на боевую позицию, я заряжал, наводчик знает, куда стрелять. Убили кого-то снарядами или нет, не знаю, нам ведь не докладывали. Затем дальше двинулись. Все последующие бои в артиллерии походили один на другой.

Затем произошло окружение части дивизии. А перед этим все стали свидетелями неприятного случая. У нас старшиной батареи служил кряжистый мужик с Кубани, он почему-то страшно въелся на белоруса, причем не скрывал, что как только начнется наступление, то первая пуля обязательно достанется этому бедняге. Непонятно, чего невзлюбил человека. А угрожал неспроста, ведь в наступлении никогда не разберешься, чья пуля убила. Но тут на следующий день немец внезапно перешел в контрнаступление, и дал перед этим такую мощнейшую артподготовку, что нам деваться было некуда. Кто спасся, а кого и убило. Рано утром после того, как немного утих огненный смерч, мы двинулись к орудиям, старшина сидел под навесом, и его там шрапнелью накрыло. Увидели, что тело все изорвано. Белорус одно сказал: «Собаке собачья смерть! Мне копал яму, а сам туда попал». Так и получается, ведь старшина погиб.

В этих боях наша дивизия понесла большие потери, часть личного состава, в том числе и мы, оказалась в окружении. Не сдавались, стреляли до последнего. Пришлось отступить, оставив на позициях орудия. Я был вооружен автоматом ППШ, прорывались к своим. Тяжело пришлось.

Остатки артиллеристов решили переформировать, и я оказался в 196-м отдельном инженерно-саперном батальоне. По сути, обучение минному и саперному делу было очень кратким, прямо на месте. Показали, как ставить мины и обезвреживать их. Буквально через несколько дней потащил на передовую первую партию небольших противопехотных мин в деревянных коробах. Помогало то, что земля в Прибалтике была водянистая и мягкая, луночку сделал, установил мину, присыпал землей и дальше ставишь. Затем ночами стали минировать танкоопасные направления. Вечером, только стемнеет, как две противотанковые мины через плечи перевесил, немецкие мины снимаешь, а свои ставишь. Быстро управлялся. Надо сказать, мне помогало то, что противник всегда стремился укрыть мину дерном, так что при разминировании эти места были хорошо заметны. Тогда тихонько пальцами обкопал мину, и вытаскиваешь капсюль. Вот опасными у них были прыгающие мины, или «мины-лягушки». Их было трудновато обезвредить. Саперы частенько взрывались на них, одно хорошо, что таких «подарочков» нам оставляли мало. Всегда тихонько и постепенно действовал, ведь только коснись не так, как надо – и в воздух улетишь.

Правда, в саперной работе мы некоторых формальностей не придерживались, например, никогда не составляли карту минных полей. Честно говоря, на передовой не до нее было, ведь главное живым остаться. А так мины ставили в шахматном порядке. Где-то через три-четыре метра друг от друга ставили, а когда знали, что враг здесь может перейти в контратаку, то еще гуще втыкали их в землю. Маскировали мины в основном землей и листьями, как будто их ветром осыпало. Но все равно, немцы довольно часто находили наши мины.

В Прибалтике воевать было трудно, земля такая, что машины не проходили, поэтому нам приказали готовить гати. Срезали молодые елочки, делаешь из них шпалы, а поверх кладешь настил для машин. Танк и по бездорожью проходил, а машины отставали и использовали наши гати. Что еще рассказать о Прибалтике? Только окоп выкопал метра на полтора глубиной: через некоторое время уже в воде стоишь. Прорывать оборону противника помогала мощная артподготовка: била артиллерия, «Катюши» и «Андрюши». Особенно сильно тяжелые орудия стреляли. Как артиллеристу, мне было приятно видеть, как после окончания мощнейших залпов в окопах на вражеской передовой сидят еще живые, но страшно очумевшие немцы. После гаубичных залпов и реактивных снарядов «Катюш» земля горела, ничего не оставалось.

Из Прибалтики мы вошли в Восточную Пруссию. Там были прекрасные каменные дома. И, кстати, в одном из домов засело пять немцев, и нам местные жители сами подсказали, что они там спрятались. Тихонько подошли и сказали на ломаном русском: «Ребята, вон там стоит дом, в нем сидят пятеро военных». Деваться некуда, мы их окружили, и они сдались безо всякого выстрела, только кричали во всю мощь своих легких: «Гитлер капут!»

Ближе к концу войны мы форсировали Одер. И здесь прямо-таки гордость брала за свою армию. Прямо на месте наделали из досок плотики, и руками гребли, чтобы плеска не было. На каждом таком плотике переправлялось по пять человек. За одну ночь весь батальон переправился, хорошо то, что немцы нас не обнаружили и не обстреляли. Затем двинулись в наступление, сопровождали наступающую стрелковую дивизию, и зашли 8 мая 1945 года в какой-то немецкий городок. Спокойно легли спать, одни караульные бдели. И вдруг рано-рано утром раздалась громкая команда: «Подъем! Война кончилась!» Как начали стрелять, ужас, кто из чего мог. Радость большая, ведь живыми остались.

- Ваша самая удачная позиция во время службы в артиллерии?

- Мы обычно стреляли с закрытых позиций, поэтому все происходило стандартно. А вот пару раз пришлось бороться с бронетехникой противника. Это страшно. Один выстрел танка – и с первого снаряда нашего орудия нет. Мы несли большие потери на прямой наводке. Немец был хорошо защищенный. Что мне еще не нравилось: была какая-то бравада, мы выкатывали орудия вперед и стреляли, а враг никогда не рисковал, он всегда прятался под копной сена или под деревом. А в саперах нам особенно досаждали снайперы, я однажды взял палку, поднял на ней военную фуражку, не успел сильно в гору поднять, как раздался выстрел, и в фуражке появилась дырка. Снайперы многих погубили.

- Сколько обычно тратили снарядов в ходе артподготовки?

- Обычно в ходе при подготовке к тактическому наступлению мы тратили 25-30 снарядов. А при мощной артподготовке намного больше, по одному или даже двум боекомплектам.

- Была ли нехватка личного состава в орудийных расчетах?

- Бывало, большинство времени воевали полные расчеты по семь человек, хотя могло быть и пять, и четыре солдата. В крайнем случае, 76-мм пушку могли обслуживать и три человека.

- Применяли ли картечь?

- Не помню такого, разве что мы изредка использовали шрапнель против пехоты.

- Известно, что советские боеприпасы хранились в густой смазке, и перед выстрелом ее надо было стереть тряпочкой. Кто этим занимался?

- Это делали тыловики перед передачей снарядов нам. Все готовили, тут им нельзя отказать в расторопности.

- На каком расстоянии располагались позиции орудий друг от друга?

- Примерно метров 10-15 друг от друга. Иногда и до 30 метров, а в лесу могли стоять и ближе, ведь нас там не видно. Осенью и весной листва вообще хорошо маскировала.

- Копали позиции для орудий сами?

- А как же, много земли пришлось перелопатить мне. Война есть война, это тебе не в карты играть. Все приходилось делать. Делали и общие траншеи, а для себя окоп вырываешь. Саперная лопатка в руке, копаешь лежа, днем ни в коем случае нельзя сидеть. Роешь тихонько. Если команда: «Воздух!» значит, немецкие самолеты летят, и кто куда прячется: под кусты или под листву.

- Ваши орудия были на конной или механической тяге?

- 45-мм орудия были на конной тяге, а наши 76-мм пушки возили на «полуторках» ГАЗ-АА. Это были быстроходные и легкие грузовики. Только американские полноприводные «Студебеккеры» отличались большей проходимостью.

- Кто выбирал во время боя цель?

- Командир батареи на передовой наблюдал в бинокль и четко указывал, куда стрелять. А вот позиции для орудия выбирал старший офицер батареи. Они все четко знали.

- Какое было отношение к партии, Сталину в войсках?

- Отличное.

- Как поступали с пленными немцами?

- Миролюбиво. Например, идет группа колонна взятых в плен немцев. Мы выходим на дорогу, конвоир командует остановку, а мы-то, саперы или артиллеристы, на машине, тут же соскакиваем и по немецким карманам лазим. Где часы, где зажигалку забирали, они спокойно отдавали и не протестовали.

- Чем вы были вооружены в отдельном инженерно-саперном батальоне?

- Автоматом ППШ. Тяжелый, с диском на 71 патрон, но при этом очень хороший.

- Как относились к командующему 1-м Прибалтийским фронтом генералу армии Ивану Христофоровичу Баграмяну в войсках?

- Очень хорошо, сильно уважали. Я его видел на передовой, он был плотного телосложения и небольшого роста. Но самым дорогим для солдата был Георгий Константинович Жуков. Он умел великолепно и четко руководить войсками.

- Посылали посылки домой с фронта?

- Нет, мы таким не занимались.

- Что было самым страшным на фронте?

- Вся немецкая военная техника была страшная.

- Как мылись, стирались?

- Вши были, что уж скрывать. Где ты будешь стирать или купаться на передовой, вот если наступает затишье, то перекур и у нас, и у немецкой стороны. Этим пользовались, в бочках прожаривали белье, от высокой температуры все насекомые подыхали.

- Как кормили на передовой?

- Нехорошо, но это же война. Везут засветло завтрак, а немецкие самолеты налетают с высоты, кинули бомбы, если попали в полевую кухню, тогда и каша, и суп, и хлеб в воздух взлетают. Разбили ее, и мы голодные остались.

- Как хоронили наших убитых?

- Я даже не интересовался, но хоронили без гробов в братских могилах. Помню только, что ямы вырывали тракторами.

- Женщины у вас в части были?

- Обязательно. Относились к ним отлично, кто же будет ее трогать, это же война. Еще не дай Бог сообщит командиру роты или замполиту батальона: тут же тебя без разговоров пошлют в штрафную роту.

- О «лесных братьях» в Прибалтике слышали?

- Было дело. Но с ними ни разу не сталкивались.

- С особым отделом сталкивались?

- Обязательно, то люди скрытные. Вели они себя нормально, понимали нашего брата, солдата, ведь мы шли вперед «За Родину! За Сталина!»

- С замполитом приходилось общаться?

- Да, было дело, он частенько появлялся на передовой с командиром полка.

После окончания войны я стал ординарцем командира батальона, потому что понравился ему своей сообразительностью и расторопностью. Он вызвал меня к себе и говорит: «Я вас забираю в свою штабную землянку. Нас три человека: комбат, замполит и начальник штаба. Надо рано встать, постирать, почистить форму». Все это легко делал, но кроме того, надо было за булку хлеба выменять литр водки. Я спиртного в рот не брал, но за две булки умудрялся у тыловиков три бутылки взять. Командиры обед идут из штаба батальона, по 150 грамм выпьют, и больше не будут, у них ведь работа. А вечером сколько надо, столько и пьют. Это их дело. Часов в шесть-семь вечером возвращались. Дернут хорошо, и поют песни. Служить мне полагалось до 1947 года, то есть еще два года после войны. Но комбат договорился с врачом, то выписал справку, что я болен, и меня отпустили в марте 1946 года. Еще и выдали новую шинель, брюки и гимнастерку, даже нижнее белье. Сел на поезд и уже 22 марта 1946 года был дома.

http://iremember.ru/others/radetsky/radezkiy001.jpeg
http://iremember.ru/others/radetsky/radezkiy002.jpeg

0

13

Солдаты вермахта о русских воинах

Генерал-майор Гофман фон Вальдау, начальник штаба командования Люфтваффе через 9 дней после начала войны писал в своем дневнике:

«Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям».

Подтверждением этого стали первые воздушные тараны. Кершоу приводит слова одного полковника Люфтваффе:

«Советские пилоты – фаталисты, они сражаются до конца без какой-либо надежды на победу и даже на выживание, ведомые либо собственным фанатизмом, либо страхом перед дожидающимися их на земле комиссарами».

Стоит заметить, что в первый день войны с Советским Союзом Люфтваффе потеряли до 300 самолетов. Никогда до этого ВВС Германии не несли таких больших единовременных потерь.

В Германии радио кричало о том, что снаряды «немецких танков не только поджигают, но и насквозь прошивают русские машины». Но солдаты рассказывали друг другу о русских танках, которые невозможно было пробить даже выстрелами в упор – снаряды рикошетили от брони. Лейтенант Гельмут Ритген из 6-й танковой дивизии признавался, что в столкновении с новыми и неизвестными танками русских:

«…В корне изменилось само понятие ведения танковой войны, машины КВ ознаменовали совершенно иной уровень вооружений, бронезащиты и веса танков. Немецкие танки вмиг перешли в разряд исключительно противопехотного оружия…».

Танкист 12-й танковой дивизии Ганс Беккер:

«На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».

Артиллерист противотанкового орудия вспоминает о том, какое неизгладимое впечатление на него и его товарищей произвело отчаянное сопротивление русских в первые часы войны:

«Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!».

Автор книги «1941 год глазами немцев» приводит слова офицера, служившего в танковом подразделении на участке группы армий «Центр», который поделился своим мнением с военным корреспондентом Курицио Малапарте:

«Он рассуждал, как солдат, избегая эпитетов и метафор, ограничиваясь лишь аргументацией, непосредственно имевшей отношение к обсуждаемым вопросам. Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…».

Гнетущее впечатление на наступающие войска производили и такие эпизоды: после успешного прорыва приграничной обороны, 3-й батальон 18-го пехотного полка группы армий «Центр», насчитывавший 800 человек, был обстрелян подразделением из 5 солдат.

«Я не ожидал ничего подобного, – признавался командир батальона майор Нойхоф своему батальонному врачу. – Это же чистейшее самоубийство атаковать силы батальона пятеркой бойцов».

В середине ноября 1941-го года один пехотный офицер 7-й танковой дивизии, когда его подразделение ворвалось на обороняемые русскими позиции в деревне у реки Лама, описывал сопротивление красноармейцев.

«В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов».
«Никого еще не видел злее этих русских. Настоящие цепные псы! Никогда не знаешь, что от них ожидать. И откуда у них только берутся танки и все остальное?!», − один из солдат группы армий «Центр».
«Поведение русских даже в первом бою разительно отличалось от поведения поляков и союзников, потерпевших поражение на Западном фронте. Даже оказавшись в кольце окружения, русские стойко оборонялись», − генерал Гюнтер Блюментритт, начальник штаба 4-й армии.

Из завещания А. Гитлера от 26 февраля 1945 г.:

«В течение целого года я лелеял надежду, что мирное существование, по крайне мере, если не дружеское, то честное, может быть установлено между Третьей Империей и СССР. Мне так казалось после 15 лет правления Сталина − реалиста, который давно освободился от мутной марксисткой идеологии; и который, как яд, придерживал её только для других. Бесцеремонная форма, в которой Сталин обезглавил еврейских интеллектуалов, безжалостно расправившихся с Императорской Россией, укрепила меня в этом мнении. Я предположил, что Сталин не хочет предоставить еврейским интеллектуалам шанс тем же манером разрушить и державу, которую построил он сам, и которая во всех отношениях является духовной наследницей Российской Империи Петра Великого».

0

14

Октябрь 1941 г. Захват в плен советского танкиста
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207667_1.jpg
Фото ниже сделаны 18 октября 1941г. под Тверью. Немцы захватывают в плен в плен командира Т-34. Его танк был обездвижен после тарана. Довольно редкий случай: в лоб в танковом таране сошлись Т-34 и немецкая самоходка .

Немцы вскрывают люк танка. Один с ломом, другой с топором. Самоходка ""Штуг III" слева.
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207729_2.jpg
Общий вид.
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207709_3.jpg
Люк вскрыт. Вытаскивают командира танка.
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207716_4.jpg
Совсем молодой парень. Выглядит отрешенно. Напуган, или возможно, контузия.
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207690_5.jpg
Похоже, он попал в плен не один. Слева в кювете - еще раненные советские танкисты.
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207697_6.jpg
Современные следопыты немало сил потратили, чтобы установить, кто на этом фото. Это танк № 4 из 21-й танковой бригады, которая проводила в те дни рейд на Калинин (Тверь). Предположительно на снимках - лейтенант Луценко Дмитрий Григорьевич. С Украины, Черкасский район Киевской обл. 1921 г. рождения. 20 лет было парню. Согласно базе данных "Мемориал" л-т Луценко пропал без вести во время рейда на Калинин. В данном случае это означает только одно: он погиб вскоре после того, как попал в плен. В прифронтовом лагере (шталаге) или по пути туда. Потому не успел попасть в немецкие регистры по учету пленных, которые составлялись позже.

Смертность в прифронтовых лагерях летом-осенью 1941 г. была чудовищной. Только в Вяземском шталаге погибло тогда около 100 тысяч человек. Никто их не регистрировал - сбрасывали в ров и дело с концом. Смертность была вызвана ужасными условиями содержания, антисанитарией, голодом, отказом в медицинской помощи. Дело довершила эпидемия сыпного тифа, который переносили вши.

Отдельный вопрос - как получилось, что произошел таран, почему экипаж танка не стрелял из пушки? В немецких источниках иногда утверждают: на таран пошла их самоходка, чтобы остановить Т-34. На этот счет есть сомнения. Фото ниже (взято отсюда) было сделано с другого ракурса и после того как самоходку оттащили. Тот же танк №4, и видно, что у него пробит ствол танкового орудия. Пушка стала бесполезной и осталось только идти на таран. Довольно приличная дырка, трудно сказать от чего, возможно, бронебойная пуля. Что там случилось в бою с танком №4, где встретил смерть его 20-летний командир, попавший в плен, мы уже никогда не узнаем...
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394207723_7.jpg

0

15

О пользе внимательного чтения.

В сети появилась иформация об ещё одном эпизоде Великой Отечественной, известном нам по фотографиям расстрела двух красноармейцев.
http://blockhaus.ru/forum/uploads/monthly_07_2013/post-6261-0-44408200-1374509432_thumb.jpg
http://blockhaus.ru/forum/uploads/monthly_07_2013/post-6261-0-69001200-1374509491_thumb.jpg
http://blockhaus.ru/forum/uploads/monthly_07_2013/post-6261-0-08301200-1374509503_thumb.jpg
По своей обычной привычке, я стал читать комменты и ходить по ссылкам.  Вот ещё какую информацию, в дополнении к изложеному, могу предложить к прочтению и обдумыванию

"Уважаемые коллеги!
Рассказываю историю снимков этой серии (насколько я помню, их сохранилось больше) так, как я её помню.
Рассказ, что называется, "неофициальный", то есть без имён и дат, что продиктовано исключительно той обстановкой, в которой я его услышал. А именно - на "культурно-массовом мероприятии" в "кулуарах" одной военно-научной исторической встречи "ненаших" с "нашими", которых "по службе" представлял, в частности, автор этих строк. Ну, короче, вы все уже поняли, что это мероприятие называлось загадочным русским словом "pjanka"
В самом её разгаре подходит ко мне мой давний знакомый-участник из Норвегии с переводчиком и сообщает через того, что он презентует мне в знак этого самого нашего давнего знакомства ряд "ихних" изданий по периоду Второй Мировой. Я благодарю этого "норвега" на всех доступных мне иностранных языках (выясняется, что у нас, оказывается, есть с ним один общий язык - немецкий - "память войны" однако  ) и без комплексов сразу начинаю подарки рассматривать. Открываю верхний фотоальбом и натыкаюсь на серию именно этих фотографий! Естественно выражаю вслух своё мнение по-русски и с пояснением для переводчика, что вот это-то как раз "норвегу" переводить не обязательно, а лучше спросить его, раз уж он - один из составителей сего фолианта, откуда эти снимки и знает ли он их историю? Он начинат рассказывать, переводчик старается перевести, я - запомнить, и всё это - во время того самого "мероприятия", то есть "с отягчающими". В результате вы сейчас услышите мой пересказ перевода персказа рассказа непосредственного участника запечатлённых на фото событий:
"Мы получили эти фотографии от немецкого горного егеря, который сам был их свидетелем. Мы попросили его рассказать, что он помнит об этом, и он рассказал следующее:
"Мы послали вперёд наших разведчиков. Они попали в русскую засаду. Те, кто не был в ней убит, попал к русским в плен. Я всё это видел своими глазами с нашей основной позиции, но мы были в таком положении, что ничем не могли помочь нашим камерадам. Русские это знали, и поэтому делали всё на виду. Они вывели наших камерадов на открытое место и долго издевались над ними на наших глазах, прежде, чем, наконец, убили их. Наши камерады приняли мученическую смерть. Я не могу спокойно вспоминать об этом. Мы ничего не могли сделать, и только смотрели на это. Наш командир давал каждому из нас свой бинокль и говорил: "Запомните лица этих русских!". Он имел в виду двух русских, которые особо изощрённо издевались над пленными. Он сказал нам: "Когда русские успокоятся, вы пойдёте к ним, принесёте тела замученных ими камерадов, но главное - приведёте живыми тех двух русских!". Мы выполнили приказ нашего командира. Эти двое русских были взяты нами живыми и приведены в наше расположение. Наш командир сказал им: "Здесь нет органов военной юстиции, и поэтому судить вас будем мы сами!". Он приказал одному из нас всё записывать, а другому - фотографировать каждый момент. После допроса наш командир приговорил обоих русских к казни и приказал им самим выкопать себе могилы. Один из нас всё записывал, а другой - снимал. После того, как они выкопали себе могилу, мы их расстреляли. Русские прекрасно понимали, за что их расстреляют. После всего этого наш командир отправил все записи и фотоплёнку в штаб. Это всё, что я могу вам рассказать. Это была война".
После этого мы втроём - "норвег", толмач и я - по-русски помянули всех погибших в тот день на том месте...
Рассказал, точнее - написал, как мог... Историческим источником это, конечно, служить не может, но поверьте, что всё было именно так или почти так...
С уважением - К.Б.Стрельбицкий"

Что тут особо обращает внимание. Русские находятся достаточно близко, чтобы в бинокль рассмотреть их лица, но недостаточно близко чтобы их можно было достать из пулемёта? Напоминаю что в этой серии снимков есть фото пулемёта с оптическим прицелом. Вот он.
http://blockhaus.ru/forum/uploads/monthly_07_2013/post-6261-0-49281400-1374509242_thumb.jpg
Или гуманные эдельвейсовцы боялись зацепить своих? При этом пленные и сам расстрел подробно сфотографирован, а вот фото "умученных" немцев отсутствует.

Дальнейшее чтение комментов выводит на другое изложение этой истории

"Один наш товарищ Дмитрий Дулич взялся  переводить немецкую книгу по Заполярью 1941 года  которая и стала причиной поисковых работ,вот некоторые строки из этой книги...

Вдали виднелись столовые горы полуострова Рыбачий и над дорогой, шедшей по восточному побережью полуострова, висели длинные облака пыли, которые могли происходить только от колонн марширующих войск. Без сомнения, более крупные силы противника были на подходе.

Вниманием бойцов всё больше привлекала впереди лежащая высота 122, на которой можно было распознать движение, но при этом было невозможно понять, кто это был – противник или остатки того самого самокатного взвода. Командир второй роты 136-го полка принял решение выслать вперёд две разведгруппы под руководством надёжных кандидатов в офицеры, чтобы выяснить обстановку. Одна группа должна была подняться на высоту 122, а другая - продвинуться в северо-восточном направлении, чтобы установить связь с продвигающим по дороге самокатным батальоном.

Располагая второй ротой и частью четвёртой роты (тяжёлого оружия), командир первого батальона 136-го полка, исходя из складывающейся обстановки, по телефону запросил разрешения на применение своих подразделений в качестве боевой единицы, чтобы блокировать открытые участки в обороне перешейка. Основная часть подразделений этого батальона находилась ещё на марше и могла соединиться со второй ротой только через пять или шесть часов.

Когда разведгруппа Остерманна достигла гребня высоты 122, были слышны взрывы ручных гранат и залпы пистолетов-пулеметов. Должно быть, там состоялась короткая схватка. Затем снова стало тихо. Разведгруппу нигде не было видно. Вероятно, она попала в засаду, а видневшиеся до этого на вершине фигуры были русскими.

Всем присутствующим командирам было ясно, что нужно немедленно атаковать. Вторая рота желала выручить свою разведгруппу при любых обстоятельствах. Исходя из этого, овладение высотой 122 стало первоочередной задачей. Оберлейтенант Роде отдал своей роте приказ об атаке и после короткого привала взвода устремились вперёд, стремительно преодолевая короткое предполье перед высотой. Однако внезапный пулемётный огонь остановил наступающих. Дальнейшее сближение с противником, плотно засевшим на высоте с круто возвышающимися склонами, без сильной поддержки было невозможным.

Но здесь на помощь егерям пришёл утренний туман, медленно наползавший со стороны океана, который стал спасительным и который рота ждала с нетерпением. В 5 часов утра, когда туман почти закутал основную вершину, бойцы второй роты продолжили атаку. Связной в батальон, который был послан за помощью других подразделений и за артиллерийской поддержкой, опоздал. Движение вперёд продолжилось. Командир роты принял решение продолжать атаку.

Поддержанная взводом станковых пулемётов из четвёртой роты и собственными гранатомётчиками, вторая рота взяла высоту в клещи и заняла её вершину. В тумане и лабиринте скал один командир отделения стал свистеть в командирский свисток, подавая сигналы своим соседям и таким образом договариваясь с ними. Вскоре и другие отделения стали с переливами отвечать ему. В итоге везде удалось атаковать одновременно.

Завязались тяжёлые рукопашные бои с противником, который оборонялся за каменными глыбами и из хорошо замаскированных позиций. Отдельные русские притворялись мертвыми в ходе боя, чтобы снова открывать огонь, но уже в спину. Поэтому из соображений собственной безопасности нельзя было брать никаких пленных, и борьба заканчивалась только полным уничтожением противника. В 6 часов 15 минут высота 122 была в руках второй роты.

Бойцы разведгруппы Остермана были найдены жестоко убитыми.

Единственный выживший раненный, который спасся благодаря тому, что прыгнул со скалы в небольшое озеро, рассказал, что русские безжалостно уничтожили раненых из состава разведгруппы, добив оставшихся в живых после боя. Глубокое возмущение таким жестоким способом ведения боевых действий охватило всех. Двое пленных русских, которые участвовали в бойне, после короткого суда были расстреляны на месте преступления."

Как мы видим разглядывание в бинокль мучаемых солдат и выборочный захват виновников отсутсвует, зато присутствует голивудский сюжет о прыгнувшем со скалы в озеро солдате, который тем не менее успел заметить как после боя убили всех раненых. Фамилия спасшегося правда так же отсутствует, но нежные души эдельвейсовцев потрясены созерцанием жестоко убитых бойцов разведгруппы. Они то наверное к нежным убийствам привыкли. Убийства самими немцами раненых во время боя, как и пленных после при этом чётко обоснованы - они сами виноваты.

Хотя скорее всего их поведение можно объяснить совсем другим поводом. "Потери второй роты были очень высоки. Атака с целью захвата высоты 122 стоила роте 16 погибших и 11 раненных, что было больше, чем потери целого батальона за всю Польскую кампанию. Кампания в России ещё только началась, и все были глубоко потрясены таким количеством потерь."

Вот такие результаты приносит внимательное чтение сопроводительных комментов и хождение по ссылкам.

0

16

Клименко Иван Павлович: «За меня некому было плакать, поэтому я не боялся своей смерти»
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394468113_klimenko.jpg
Я родился 20 июня 1924-го года в селе Каиры Горностаевского района Херсонской области. Это огромное село, в котором располагалось три школы-десятилетки. Родителей потерял, когда мне было восемь лет. Шел страшный голод, какое-то время один побыл, потом Каховка, в детдоме находился, после него нас распределили по колхозам, где нам оказывали помощь в питании и во всем прочем. Меня послали в село Васильевку Каховского района, и я находился здесь до 14 лет, меня взяла на воспитание Людмила Ивановна Семенова, работавшая учительницей, она одна жила. Во-первых, приемная мама контролировала мою учебу, а я ей во всем помогал – сено косил, дрова рубил, огород убирал, абсолютно все по дому делал. Спасибо ей, что она контролировала мои занятия – конечно, ударником не стал, но твердым хорошистом сделался. Потому что приду из школы, попрошусь на улицу, а Людмила Ивановна говорит: «Нет, сынок, садись и делай уроки, я у тебя их проверю, а потом иди гулять». И вот так все и было. В результате я окончил семь классов в 1940-м году. Поступил в школу фабрично-заводского обучения, в город Николаев. Там находилось два завода, я поступил в школу ФЗО судостроительного завода имени 61 коммунара, окончил на «отлично» по специальности «приборы на надводных военных кораблях и надводных лодках», и, так как родителей у меня не было, решил по свободному распределению поехать во Владивосток. Отправили нас, тех, кто ехал на Дальний Восток, поездом в июне 1941-го года. К 22 июня 1941-го года доехали до Иркутска, нас остановили и раздались сильные гудки – тревога, началась Великая Отечественная война. Наш эшелон не повернули назад, мы поехали дальше во Владивосток. Но я хотел вернуться и поступить добровольцем в Красную Армию, сопровождающие меня отговорили, объяснив, что мне всего семнадцать лет, так что в армию не возьмут.

Попал на Владивостокский завод № 202 имени Климента Ефремовича Ворошилова. В городе был построен огромный порт, где стояли военные корабли, и там же велось строительство новых кораблей. Я как приборист оказался весьма к месту, ведь я знал не только те приборы, которые уже стояли на подводных лодках, но и хорошо изучил два прибора, серийное производство которых еще только начиналось и их еще нигде не устанавливали. Через шесть месяцев эти приборы пришли следом за мной. По приезду у меня проверили знание тех приборов, которые уже стояли на кораблях, я все ответил, да еще и те, которые неисправны были, отремонтировал и поставил как на надводные корабли, так и на подводные лодки типа «Щука». После я на этих подлодках плавал как приборист с целью проверки работы приборов.

Несколько раз плавал на надводном корабле, и на подводной лодке, потому что Южный и Северный Сахалин просматривать нужно было, ведь на острове сидели японцы. Военно-морской флот и авиация были приведены в готовность № 1, потому что Япония могла напасть на Советский Союз как союзник Германии. Снова решил записаться добровольно в армию, но меня не отпускали, потому что рабочих моей специальности не хватало, а нужно было работать. За год я получил 4-й разряд, а самым высоким тогда был 5-й. Обычно такой разряд получали через пять-десять лет работы.


Так что я оказался на «броне» и меня на фронт не отпускали. Однажды мы с другом Василием Бессмертным пошли в местный кинотеатр, посмотрели кинофильм «Чапаев», выходим и видим, как один мужчина, лет тридцати пяти, бьет свою девушку. Подскочили к ним, она к тому времени упала на тротуар, схватили мужика, девушка поднялась и быстро убежала. Задержанному же говорим, что мы его сейчас в милицию отправим, там позвонят на работу и будут большие неприятности. Оказалось, что это был начальник второго отделения призывного пункта Владивостока. Тогда мы предложили такой обмен: «Нам по семнадцать лет, но призыв с восемнадцати. Если ты сможешь призвать нас, хотя мы на «броне», то никому ничего докладывать не будем». Он дал нам слово помочь. Записал наши данные, а мы его данные записали. Представляете, как он это сделал, не знаю, но через неделю нас двоих приглашают в военкомат. 20 июня 1942-го года меня призвали в армию. Бессмертный был направлен в бронетанковое училище на восемь месяцев и стал танкистом. Меня хотели туда же направить, но я отказался, обучение слишком длительное и долго добираться на место учебы. Спросил, что есть поближе, чтобы поскорее окончить курсы и на фронт попасть. Самыми близкими оказались трехмесячные курсы младшего комсостава полковой разведки. Но прямо в военкомате предупредили, что они очень тяжелые, потому что из-за войны программа серьезно сжата и все обучение проходит ускоренными темпами. Ну, я согласился, попал в Иркутск. Конечно, было очень трудно, потому что время подготовки сильно сокращали. Через три месяца окончил курсы, присвоили мне сержанта, после чего меня посылают на Ленинградское направление, куда прибыл в октябре 1942-го года. Это было тяжелейшее время. Попал в 1071-й стрелковый полк 311-й стрелковой дивизии, стал командиром отделения разведки. Там все наши войска были зарыты в землю, и пушки, и вся техника, мы постоянно отбивали атаки противника. Ни шагу назад. Если кто-то и погибал, то только грудью к немцам. Политработники учили – когда тебя убьют, то ты падай вперед и занимай клочок советской земли. Как командир отделения разведки постоянно выполнял боевые задания на территории противника. После трех месяцев боев убили заместителя командира взвода полковой разведки, и меня поставили на эту должность. За год и два месяца на передовой я сто десять раз возглавлял группы разведчиков не только по наблюдению передовой противника, но и при проникновении в тыл врага. В ходе этих вылазок мы десять раз при выполнении боевого задания переходили через нейтральную линию и возвращались на свою территорию, несколько раз с немцами сталкивались и неравный вели бой. Удачно все проходило, в стычках одерживали верх, потому что все были прекрасно вооружены автоматами, и гранат имелось вдоволь. Возвращались без потерь. Дважды в ночное время проникали в тыл противника, где уничтожали блиндажи, в которых спали немецкие офицеры. Тридцать раз ночью при наблюдении на передовой докладывали о скрытых передвижениях противника. Перехватили несколько групп вражеских разведчиков, которые пытались проникнуть на нашу территорию.

Потом меня приступ малярии прихватил. Парализовало, у меня было легкое ранение, его вылечили в окопах, но с малярией меня отправили в Ногинск, в госпиталь. Когда отправляли, то знали, что я могу больше не вернуться в полк, и тогда написали боевую характеристику, в которой указывались все те данные, что я вам привел. Когда в госпитале меня подлечили, то отправили на сборный пункт для отправки на фронт. Там собралась одна молодежь, которую недавно призывали, ребят немного в запасных стрелковых полках подготовили и направили на передовую стрелками и связистами. Меня же с группой выздоровевших раненых туда послали.

По прибытии мне пообещали, что через сутки я как заместитель командира взвода полковой разведки буду отправлен на аналогичную должность на Ленинградское направление. Уже мечтал, что смогу попасть в свою родную часть. Но не получилось. В это время приезжает полковник-авиатор с офицерами, которым была поставлена задача отобрать 400 солдат на курсы воздушных стрелков-радистов на пикирующие бомбардировщики Пе-2 и штурмовики Ил-2. Я в стрельбе и в военном деле после разведки хорошо понимал. Был сержантом-фронтовиком, имел хорошую боевую характеристику и пришел на собеседование. Захожу, полковник глядит на меня, на груди боевые медали. Спрашивает, откуда взялся. Отвечаю, что из госпиталя, воевал в должности заместителя командира взвода полковой разведки. И даю ему характеристику. Он прочитал и говорит: «Я вас убедительно прошу – согласитесь на курсы воздушных стрелков-радистов». Дал свое согласие, так как понимал, что набрали туда, куда Родине нужно.

По приезду на курсы мы первым делом начали изучать пистолеты, автоматы и пулеметы, а также воздушную стрельбу на земле и в воздухе. Кроме последней, я еще на фронте по горло настрелялся. За три дня справился со всеми заданиями. Там нужно было пистолет разобрать и собрать. То же самое проделать с автоматом и пулеметом. Все показал и отстрелялся на «сверхотлично», такую оценку и поставили. Потом послали меня стрелять тридцатью патронами из пулемета по воздушному конусу, я не просто попал, а перебил конус. После этого меня больше не тренировали, сам брал программу и изучал. Был награжден знаком «Ворошиловский стрелок» - он мне дороже всех орденов, потому что я был единственным воздушным стрелком в своей воздушной армии, который имел такой значок именно за воздушную стрельбу. Окончил курсы в сентябре 1943-го года.

Направили меня в 953-й штурмовой авиационный полк 311-й штурмовой авиационной дивизии 1-й воздушной армии. Когда из дивизии распределяли в полки, нас в этот полк распределили двенадцать стрелков и одиннадцать пилотов. Всех разбили по парам летчик-стрелок, а мне говорят, что так как я самый младший среди всех, но прошел такой боевой путь, то меня решили назначить мастером по вооружению полка. Сразу и звание офицера могли присвоить. Говорю: «Нет». Тогда они написали командиру полка, что я отказываюсь от назначения. Он меня вызывает к себе и спрашивает, почему не соглашаюсь. Сказал ему, что если по специальности не назначат воздушным стрелком, то я убегу и дезертирую на сборный пункт, где попрошу должность заместителя командира взвода полковой разведки, которую мне обещали. Все. Они согласились на мои условия, но при этом сказали командиру эскадрильи майору Можайскому проверить у меня знания стрельбы из пистолета, автомата и пулемета, а также воздушную стрельбу. Я всю теорию ответил и на земле отстрелялся на «отлично». Когда мне проверяли знания на сборку и разборку оружия, то многие летчики и стрелки присутствовали. Говорят, мол, показывай свои умения. Отвечаю: «Закрывайте глаза». А все присутствуют. Как закрывать? Завязывайте повязкой. И в таком виде с закрытыми глазами разбираю и собираю автомат. То же самое с пулеметом сделал. Все изумились.

Теперь нужно в воздухе по воздушному конусу выпустить тридцать патронов и попасть. Доложили о моих успехах командиру полка. Тогда тот приказал Можайскому, чтобы во время воздушной стрельбы он сделал такой маневр, чтобы хоть летчику будет плохо, но чтобы я не смог прицелиться и тогда меня назначат мастером по вооружению. Ну что же, полетели. Такого дикого маневра в воздухе даже на территории противника не делают, самому Можайскому стало плохо. Но он выполнил приказ командира полка. Думал, что я не смогу прицелиться и попасть, да что там – сядем, а я из своей кабины не вылезу. Но я отстрелялся, и мы на посадку пошли. На стоянке стоит летный состав, и говорят о том, что когда притащили конус, который я сбил, то все патроны попали в цель и конус перебили. У Можайского глаза стали как блюдца. Доложили командиру полка. Тот назначил меня флагманским воздушным стрелком-радистом, который постоянно летал с комэском Можайским, а если летает командир полка, его заместитель или начальник воздушной стрелковой подготовки – то буду с ними летать. Кроме того, должен был летать с инспектирующим из дивизии, когда тот прилетал в полк и инспектором воздушной армии во время его визитов.

5 декабря 1943-го года в 9-40 минут мы вылетели для бомбового удара по переправе через Западную Двину. Наш полк размещался на одном из аэродромов Смоленщины, но там, собственно, был не аэродром, а выровненная земля, приспособленная для взлета, раньше здесь находилось картофельное поле. Погода была нелетная, шел надоедливый мелкий дождь. Командир полка дал распоряжение комэску Можайскому в течение двух часов разбить мост, вокруг которого находилась сильная противовоздушная оборона противника. И мы атаковали этот мост, в таких метеоусловиях точно выйти на цель было очень сложно, справиться мог только майор Можайский. Во время пикирования зенитки открыли по нам огонь, и в этом аду я почувствовал, что что-то сильно ударило в плечо – это было мое первое ранение в качестве воздушного стрелка. Когда мы отошли от цели, то я ощутил под рукой что-то твердое и горячее – осколок зенитного снаряда пробил кабину и, отрекошетив от пулеметной турели, попал мне в плечо – смерть прошла всего в нескольких сантиметрах.

Затем в декабре 1943-го года в Белоруссии получили задание выбросить над Витебской областью и над городом Орша листовки, а также уничтожить три обнаруженные дивизионные точки и армейскую точку противника, в которых немцы руководили войсками. Это задание не имело и одного процента на выживание. Полетели мы звеном в полном составе, четыре штурмовика. Успешно выбросили листовки и уничтожили эти точки, но были исключительно побиты и плоскости, и фюзеляж, но моторы работали. Нам теперь нужно четверкой идти, чтобы перейти передовую, и при этом нас не сбили. Здесь главное вырваться на «нейтралку», после чего сразу же на свою территорию лететь. Наш штурмовик ведущий, решили, что в бреющем полете будем лететь две-три минуты, чтобы пролететь вражеские позиции. Я говорю по радио: «Товарищ комэск, вы должны стрелять из пушек и пулеметов, чтобы вас впереди не сбили, а я буду сзади бить, чтобы никто на хвост не сел». И мы так три минуты отстрелялись, нормально вышли на нейтральную территорию. А другие экипажи были сбиты. Летим на своей территории. Вдруг вижу, что два немецких аса, о которых мы давно знали, что они в этой районе летают, решили нас перехватить. Они с высоты спускаются и садятся нам на хвост. Когда я их заметил, то тут же говорю Можайскому по шлемофону, что сейчас будет бой с ними, не надо производить стандартные маневры, а нужно мотаться туда-сюда, как будто болтанка. Он это все делает, а они все равно не отрываются, упрямо летят за нами, ведущий и ведомый, который его прикрывает. Я даю одну ракету, потом вторую и третью, а немецкие летчики четко знают, что эти ракеты показывают, что или пулемет не работает, или что-то с воздушным стрелком случилось. А сам держу их в прицеле. Осмелели, и когда допустил противника на триста метров, вместо минимальных четырехсот, то врезал длинной очередью, первый самолет загорелся, и немецкому летчику пришлось выпрыгнуть. На земле приземлился в районе наших тыловых войск, и его взяли в плен. Кстати, когда он выбросился, то ведомый ушел, а мы полетели за парашютистом и смотрели за ним, чтобы он не попробовал скрыться, тогда мы бы его уничтожили. Взяли этого летчика в плен – оказалось, что у него вся грудь в крестах. Прилетел я на свой аэродром, там на земле нас встречает представитель авиации армии, которому уже доложили, что самолет с номером «13» сбил немца-аса. А этот немец, когда его взяли в плен, и стали допрашивать по документам – оказалось, что он летает на Восточном фронте с июня 1942-го года по 20 декабря 1943-го года, за этот срок сбил сто один наш самолет, и в основном Илы. Позвонили из штаба воздушной армии и дали команду по инстанции, что нужно доставить этого аса в Москву. Наш полк от передовой был самым ближним, и так получилось, что летчика первым делом к нам доставили. Мы в это время с Можайским слетали на новое боевое задание, после которого покушали и по сто грамм выпили. Отдыхаем. Вдруг прибегает посыльный и кричит: «Вас срочно вызывает командир полка!» Я сразу же туда прибываю, и комполка мне говорит: «Сынок (я самый молодой стрелок был в полку, поэтому он меня так называл), пойдем, посмотришь, кого ты сбил». Подходим, стоит машина, немец рядом, вся грудь в наградах. Весь летно-технический состав полка пришел на него посмотреть. Я подошел к нему, начали разговаривать, выяснилось, что он понимает по-русски. Говорю немцу: «Скажи мне спасибо, что ты не трупом приземлился, а живой. Будешь в плену работать, тебя еще и кормить будут, разобьем фашистскую Германию, ты с пленными отправишься домой, где встретишься со своими родителями и родными». И он, представляешь, крикнул в ответ: «Хайль Гитлер!» Тогда я развернулся и как дал ему в морду. Все по плечам хлопают и говорят: «Ванюша, правильно ты ему влепил!» Посадили недобитого аса в машину и повезли в штаб дивизии, оттуда уже отправили в воздушную армию и Москву.

Вечером 27 июня 1944-го года мы приняли участие в штурмовке вражеского аэродрома, размещенного в Белоруссии. Летали туда вместе с летчиком Павлом Зацепиным, и, между прочим, весьма удачно. Это был мой друг, мы с ним немного летали, но я в основном продолжал служить флагманским воздушным стрелком. Ни один из нас не погиб, хотя всего шестеркой полетели. К вражескому аэродрому подошли на большой высоте – на земле стояли транспортники, бомбардировщики и разведчики, чуть поодаль располагались штабеля ящиков с боеприпасами. Мы, во-первых, всю летную полосу вывели из строя бомбами. И начали по рядам самолетов сбрасывать бомбы. Как позже распознали по фотоснимкам, мы там до тридцати немецких самолетов вывели из строя и уничтожили. И никаких потерь с нашей стороны. Пикирование самолета занимало до 30 секунд, самое большее меньше минуты, смотря с какой высоты входили в пике. Так что немцы не успели среагировать. Первого захода над складами с боеприпасами вполне хватило для того, чтобы мы подожгли цистерны с горючим, но на втором заходе зенитный снаряд попал в мотор нашей машины, и она перестала слушаться руля управления, в кабине запахло дымом, Ил-2 начал крениться и терять высоту, а затем вошел в непроизвольный штопор. Угрожающе приближалась земля, и тогда Зацепин вывел нас из пике, надсадно завыл мотор, а самолет полетел в сторону близлежащего леса. И в конечном итоге мы упали в лесной массив. Когда через несколько дней, оборванные и голодные, мы вернулись в часть, в полку нас уже считали погибшими.

9 октября 1944-го года в ходе группового вылета в районе города Юрбаркас (Литва) по штурмовке отступающего противника мне удалось отразить атаку четырех вражеских истребителей. К декабрю 1944 года я совершил 30 боевых вылетов, подавил своим огнем зенитно-артиллерийскую батарею, 2 пулеметные точки, уничтожил 3 автомобиля, большое количество живой силы противника. А затем в декабре 1944-го года мы уничтожили два фашистских танка. Во время боевого вылета я заметил в поле несколько десятков кустов, они сразу вызвали у меня подозрение, потому что уж очень правильными рядами росли. И когда мы них спикировали – оказалось, что это замаскированные танки. Если идти на танки на высоте или на бреющем полетом, это очень тяжело, мало шансов выжить, потому что зенитки всегда расположены перед танками в боевой готовности. Тогда мы решили, чтобы даже звука нашего мотора не достигло этих танков, улететь в тыл, и сзади с бреющего полета атаковать. И мы такой маневр и проделали, вражеские зенитки не успели ни одного выстрела сделать, как мы прямыми попаданиями два танка уничтожили. Приказом по войскам 1-й воздушной армии №081/н от 26 декабря 1944-го года меня наградили орденом Славы III-й степени (№ 195036).

14 января 1945-го года в ходе боевых действий у населенного пункта Грюнхаус (14 километров восточнее города Гумбиннен - ныне город Гусев Калининградской области) подавил 3 орудия зенитной артиллерии, поджег пулеметную точку и 5 автомобилей, истребил свыше 10 фашистских солдат. Всего к этому времени я совершил 50 боевых вылетов. Был представлен к награждению орденом Отечественной войны 1-й степени и приказом по войскам 1-й воздушной армии (№15/н) от 22 февраля 1945-го года уже в звании старшины был награжден орденом Славы II-й степени (№4434).

13 марта 1945-го года в 18 часов 40 минут мы занимались штурмовкой вражеских танков южнее Инстенбурга. Это был обычный вылет, но фашисты понесли от штурмовки большой урон. В то же время и наши штурмовики получили повреждения. Сильнее всех была повреждена машина старшего лейтенанта Карташова, его воздушный стрелок Шевченко был тяжело ранен. Когда до линии фронта было еще далеко, то мы увидели, что нас догоняет шесть «Фокке-Вульфов». Вынырнув из облаков, они надеялись на легкую победу. Я прикрыл самолет Карташова, а так бы они наверняка погибли бы. Всего на фронте я сопровождал три поврежденных штурмовика, когда воздушные стрелки были ранены. Немцы всегда стремились зайти под нижнюю полусферу, которая не защищена ни летчиком, ни стрелком. Я постоянно делал контрманевр для того, чтобы не выпускать из прицела немецкие самолеты. В конечном итоге мы спокойно перелети через линию фронта и при этом я подбил два самых настырных «Фокке-Вульфа».

К марту 1945-го года основная часть Восточной Пруссии была освобождена, остался Кенигсберг, и Гитлер хвастливо заявлял, что русские солдаты никогда не возьмут этот город, крепость укрепили железом и бетоном, и двадцать восемь немецких асов прикрывали его сверху. Кроме того, постоянно с Балтийского моря приходили корабли и привозили немцам в Кенигсберге боеприпасы. В это время 3-й Белорусский фронт готовился брать город штурмом. И наши летчики получили приказ от самого Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина – ни один крупный транспорт не должен достичь порта Кенигсберга. Любым путем топить корабли. Однажды командир полка построил личный состав, и сказал, что в город идет крупный военный корабль с грузом боевой техники и оружия, кроме того, на нем находится больше тысячи солдат и офицеров в качестве подкрепления. Был отдан приказ любым путем его нужно уничтожить. Мы знали, что здесь нет и одного процента на выживание. Ведь эти корабли были сильно вооружены зенитками. Командир полка предложил тем, кто желает выполнить это боевое задание сделать два шага вперед. Все летчики и стрелки сделали эти два шага, хотя уже знали, что только четыре самых лучших экипажа из всей дивизии подготовят к этому заданию. Наш экипаж подготовил лично заместитель командира полка. Мы попрощались с личным составом и знаменем полка, на меня к тому времени уже ушло на завод четыре похоронки, мы знали, что, скорее всего, уже не вернемся, поэтому попросил своего друга – напиши по такому-то адресу, если не вернусь. Ведь сначала на завод дают похоронку, а потом сообщают, что я жив и занесен в списки погибших по ошибке. Мы готовились к вылету на штурмовку корабля. Каждый Ил-2 взял по 500 килограмм бомб. При этом сказал командир полка нам, что если сбросите бомбы на корабль, и он останется на плаву – то врезайтесь самолетами, потому что нельзя допустить его вход в порт.

Пошли садиться на самолеты. Я как флагманский воздушный стрелок собрал остальных стрелков, ведь мы будем не на земле бой вести, а в море, там совсем совершенно другая тактика. Сказал им: «Без моей команды берите на прицел вражеский самолет, но не стреляйте без приказа!» Полетели, зенитки нам отсалютовали. И такое я увидел впервые – четыре штурмовика прикрывали 24 истребителя, 12 Ла-5 и 12 Як-3, как нам рассказали, в числе истребителей были французы из знаменитого полка «Нормандия-Неман». Прикрывали нас. Подлетаем к Балтийскому морю и видим, что вражеский корабль находится примерно в трех километрах от порта. Летчики-истребители сразу же нас бросили, потому что надо лететь к вражеской авиации, которая прикрывает корабль и вести воздушный бой. Мы одни остались, но знали, что надо лететь на высоте в 200-300 метров над морем, тогда есть шансы точно сбросить бомбы. Но на такой высоте немцы зенитками нас легко собьют, поэтому решили на бреющем полете подлететь. Когда спускались с бреющего, видим, что шесть истребителей противника из числа асов идут на нас в атаку. И когда мы уже стали подлетать, то увидели, что они могут нас четко засечь не с 400 метров, а с 100-150 метров, потому что плоскость с водой сливается, поэтому раньше они не могли нас заметить. Я допустил врага до 300 метров и дал команду длинными очередями открыть огонь. Сам сразу же сбил два немецких самолета, ведущего и ведомого, они упали в море. Другие стрелки по одному, шестой куда-то улетел, то есть мы выполнили то, что нужно, чтобы летчики смогли долететь до корабля. Сбросили бомбы, точно попали, но на транспорте было столько взрывчатки, что корабль немедленно разорвался и потонул вместе с транспортируемой живой силой и техникой. Но в это время немцы успели сделать выстрелы из зениток и все штурмовики сбили. Я вижу, что наш самолет неуправляемый и горит, а я даже не ранен. Тут же сбросил кабину и сам выпрыгнул. Смотрю, может быть, кто-то еще выпрыгнет – но никто не смог и все погибли. Мне нужно приводниться, а это дело сложное, к счастью, у меня опыт уже был, если с парашютом в воду падаешь, то сто процентов смерть ждет, нужно за 10-15 метров до воды парашют бросать. Ну, я до сих пор не знаю, сколько было метров до воды, но когда сбросил парашют, но так глубоко зашел в воду, что если бы спасательной жилетки на теле не было, то ни за что бы не вынырнул, а так я смог выбраться. И представляешь, вода холодная, а мне два с половиной километра нужно было плыть до берега. Меня спасло то, что ветер дул в спину, и мне помогал, ведь в холодной воде нужно постоянно двигаться, если не двигаешься, то тебе настанет капут. Доплыл до берега, и тут вижу, что в 200 метрах кто-то булькает, какие-то доски были.

Думаю, если немец, то подплывать не буду, но потом вижу, что это летчик из «Нормандия-Неман», мы летели в жилетках, а у него ее почему-то не оказалось. Конечно, если бы не доски, то он бы утонул, я с трудом его дотащил до берега. Из всех оставшихся последних сил его вытолкнул, он схватился за землю, а подбежавшие наши солдаты его вытащили. Сам же, когда толкнул, на полтора метра отошел от берега. И вы представляете, все – ни руки, ни ноги не шевелятся, все отказало. Держит меня только жилетка как поплавок и все. Солдаты бросают веревки, старался зубами схватить – не получилось. Неподалеку стоял старший лейтенант, танкист. Видит такое дело, раздевается и прыгает в воду, хватает меня и бросает к земле, сам быстро выскочил, трусы снял, дали ему спирту, чтобы тело протереть. Мне также дали выпить спирту, после чего раздели с французом, как мать родила, и стали делать массаж. Я танкисту говорю: «Спасибо тебе, дорогой, что ты мне помог, потому что долго я бы не смог в воде оставаться, еще чуть-чуть – и концы бы отдал. Но ты очень похож на моего друга Василия Бессмертного». Тот смотрит на меня и удивленно спрашивает: «А ты кто?» Отвечаю: «Клименко Ваня». Он со слезами бросился ко мне головой на грудь, целует. Мы сильно дружили и вот так встретились с ним. Когда после этого я трое суток провалялся, нас в одеяла закутали, и мы лежали в теплой землянке, в результате даже воспаления легких не схватили. После мы с Васей постоянно встречались. Это же конец войны, и вот так счастливо встретились.

После того боя я почти не летал, и вскоре мы победили Германию. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 мая 1946-го года за мужество, отвагу и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками на заключительном этапе Великой Отечественной войны, я был награжден орденом Славы I-й степени (№ 169). Стал полным кавалером ордена Славы. На фронте сражался под самыми различными облаками – освобождал Смоленск, Витебск, Каунас, Шауляй Ригу и Кенигсберг.

После войны продолжал службу в армии. Окончил Рижское военно-политическое училище. Служил на должностях политического состава в авиационных частях. В 1970-м году в звании полковника был уволен в запас.

- Какие-либо тактически знаки на штурмовиках наносились?
- Наш самолет с Можайским имел номер «13». Говорили, что это несчастливый номер и все его боялись, сегодня предрассудки по поводу данной цифры все еще существуют. Мне же этот номер принес только удачу, ведь на фронте я был три раза ранен и семь раз контужен, но живой остался, хотя на моих глазах десятки и сотни молодых ребят погибли, как в разведке, так и в авиации. На нашей машине была одна надпись: «За Родину! За Сталина!» И за каждый сбитый самолет мы звездочку рисовали, на моей машине имелось двенадцать звездочек. Я сбил четырнадцать врагов, нужно подтверждение, двенадцать подтвердили, а на Балтийском море все погибли, и некому было подтвердить, поэтому мне не засчитали, что двух врагов сбил.

- Были ли полковые переделки одноместных Илов в двухместные?
- В полку имелись одноместные Ил-2, но на них мало кто летал, в первый период войны они летали по 10-15 машин, но немногие при возвращении долетали до нейтральной линии, потому что их всех сбивали. С воздушными стрелками дело пошло совсем по-другому.

- Летали с наградами или без?
- Награды не одевали, только партийный или комсомольский билет в кармане, больше никаких документов у нас не имелось.

- Модифицировали ли Вы свою кабину для улучшения обзора?
- Когда летал с комэском, то летал без кабины, снимал стекло, потому что если убьет, то что через стекло, что просто так, пуля все равно достанет. Зато у меня обзор был хороший, ведь недаром двенадцать самолетов противника сбил. В этом деле главное увидеть, как немец маневр делает, и огонь вовремя открыть.

- Как одевались при вылете?
- Унты, унтята, летная куртка, ведь на высоте в воздухе холодно. Когда я доплыл до берега, то только унты в воде снял, а унтята оставил на ногах, иначе бы обязательно замерз.

- 500-килограммовую бомбу кто-то носил на задание?
- Было дело, мы таскали, это очень хорошая и сильная бомба. Если на технику или танки – то помогали ПТАБы, их около 200 штук таскали. Их посыпал на технику врага и всю уничтожил.

- Кто считался самым авторитетным пилотом в полку?
- Мой комэск Можайский. Самый опытный был.

- Были ли в полку Илы с НС-37?
- Нет, таких не имелось. С пушками 20-мм ШВАК штурмовики кое-где оставались, но у нас в эскадрильи таких не было, только с 23-мм ВЯ.

- Брезентовый ремень, на котором вы сидели, был удобен при маневрировании самолета?
- Во-первых, я не делал никаких модификаций, сидел себе на ремне и пулемет держал. Некоторые ставили железные ящики вместо ремня, не знаю, как они летали, мне брезентового ремня хватало.

- Помните комполка Карбинского Григория Марковича?
- Да, очень хороший и грамотный офицер.

- Как бы вы охарактеризовали замполита полка?
- Хороший был, грамотный мужик. Еще у нас особист имелся. Господи, он постоянно смотрел и присматривался ко всем летчикам и стрелкам, но одновременно восхищался тем, что мы делаем в воздухе.

- Как бы Вы оценили истребительное прикрытие?
- Во-первых, истребители не всегда нам давали в сопровождение. Если мы летим сами, то выходили на цель на бреющем полете, и только с рассвета, чтобы видимость для зениток была плохая. Истребители же прикрывали на высоте. Но часто было, что когда нас прикрывают четыре истребителя, а немцев шесть или восемь, то наши тут же улетают. Бывало, что и морды били истребителям за такие дела.

- В кабину стрелка вы брали с собой гранату, чтобы бросать на низком пикировании?
- Нет, никаких гранат не брал. Я, например, как флагманский воздушный стрелок летал с командиром полка и инспектором из дивизии. Когда прилетает полковник, летчик первого класса с орденами, то он должен лететь и смотреть, как мы выполняем боевое задание. Вызывает меня командир полка и говорит, вот ты полетишь с ним и головой за него отвечаешь. Всегда объяснял, что я выполню приказ с условием, если инспектирующий будет мгновенно выполнять все мои задания, когда я буду вести воздушный бой. Ведь во время боя летчики не видят, что происходит за нами. Немцы подлетают сзади и первым делом пытаются вывести из строя воздушного стрелка. Бывало даже так, что когда вражеские зенитки бьют, то внутреннее радио выключается и не работает, тогда передать летчику что-либо нельзя. Тогда я кодом переговоры вел – одна красная ракета обозначала такой-то маневр, две ракеты – другой, три – третий, и вот таким образом при необходимости общался с летчиком.

- Сколько вылетов в день вы делали?
- Мы больше трех вылетов не делали. И то, три – это трудновато было. Но столько вылетов происходило далеко не всегда, обычно один-два раза в день летали, а если дальнее и тяжелое задание, то не больше одного полета в день.

- Когда Вы прилетали с задания, обслуживание пулемета УБТ – это Ваша задача или техника по вооружению?
- Всю технику и вооружение технический состав и снимал, и чистил, и разбирал. Но я контролировал всегда, чтобы у меня правильно работал пулемет, а так они чистили все как положено.

- Был ли у Вас дульцеизвлекатель для удаления остатков оборванной гильзы?
- Ну, редко происходили такие случаи, когда пулеметные ленты обрывались. На такой случай я имел дополнительный бак на 280 патронов и обычный запасной брал с собой, так у меня всегда хватало пуль до посадки на аэродром, потому что немецкие летчики любили нас сторожить при посадке и при взлете. Там часто наши штурмовики сбивали. Так что в этом отношении я всегда старался обезопасить самолет.

- Какие задержки давал УБТ?
- У меня задержек с пулеметом никогда не было. Они происходили у тех воздушных стрелков, которые плохо знали матчать и не контролировали чистку и разборку пулемета. Бывало, что у них отказывал УБТ в бою, но у меня пулемет никогда не отказывал, ведь я при любых обстоятельствах следил за его уходом.

- Как чередовались бронебойно-зажигательные и простые патроны в пулеметной ленте?
- Через два – простые, потом один бронебойно-зажигательный.

- Трассирующие пули использовали?
- Да, были такие, в ленте они были через 3-5 простых патрона, но точно не скажу, я набивкой ленты никогда не занимался.

- Фотографии Ваш штурмовик делал во время боя?
- Нет, такого не помню.

- Координация огня между воздушными стрелками производилась?
- Я как флагманский воздушный стрелок держал с другими воздушными стрелками связь, что скажу, то они и будут делать. Я уже говорил, что без меня огонь не открывали, всегда ждал, пока немцы не подойдут на близкое расстояние, только тогда приказывал открывать огонь, и мы четко поражали немецкие истребители. Вообще же в полку бытовала такая фраза – «стрелять по-клименковски». Умел стрелять точно и наверняка.

- Взаимоотношения с комэском Можайским как складывались?
- Я как сын ему был, мне шел двадцать первый год, когда закончилась война, а ему тридцать восемь лет стукнуло.

- Вели ли Вы стрельбу по наземным целям?
- Обязательно. Когда на бреющем идем, летчик впереди стреляет по различным наземным целям, а я сзади все время стреляю. Поэтому всегда брал с собой запасную пулеметную ленту.

- Бортпаек у Вас был?
- Был. Но я его всегда отдавал техникам – их по сравнению с нами неважно кормили. Когда меня сбивали, а это происходило трижды – два раза на парашюте опускался, а один раз пошли на вынужденную посадку, то мы однажды с летчиком несколько дней пробирались к своим, полуголодные с трудом шли, но все равно бортпаек продолжали отдавать.

- Как Вас кормили?
- Летное питание – это не техническая норма. Кормили прекрасно. После того, как мой штурмовик сбивали, то один раз я на лошади добрался в полк, а во второй раз на ишаке. Лошадь неподалеку от места посадки паслась, я сказал, чтобы ее назад отвезли, а ишака отдал техническому составу и его в столовую пустили. Кстати, в целом Ил-2 был замечательной машиной, не раз такое случалось, что после боевого вылета у нас не было левой консоли, половины стабилизатора, но нам все равно удавалось вернуться на аэродром и посадить машину.

- Карта полета у Вас была перед боевым вылетом?
- Все время имелась, без нее не вылетали.

- Если какой-то экипаж не срабатывался, происходили ли случаи замены летчика?
- Таких замен у нас ни разу не происходило.

- Как сообщали летчику об атаке вражеских истребителей?
- Я провел много воздушных боев, свыше тридцати, и подтвердилось 12 сбитых и подбитых самолетов. Когда радио работает, то я все летчику передаю, потому что тут главное держать противника сверху, если он подлетает снизу, то я его не вижу. Твердо летчик знал, что когда я его просил о маневре: «Доверни влево!», «Доверни вправо!», «Делай горку!», «Убери газ!», то нужно все точно выполнять.

- Женщины у Вас в части были среди технического персонала?
- Были, даже две воевали в качестве воздушных стрелков. И они обе погибли вместе с летчиками. Относились к ним нормально, держались в рамках.

- Что было самым страшным на войне?
- В бою я никогда не страшился, но мне было страшновато, когда на глазах погибает летчик или стрелок, у которого есть родственники – отец, мать, жена, дети. Так у меня слезы и идут из глаз. А за меня некому было плакать, поэтому я не боялся своей смерти.

- Как Вы встретили 9 мая 1945-го года?
- Все очень радовались, и вскоре меня послали на парад Победы в Москву. После того, как наши колонны прошли, то мы попали на банкет в Кремль, где немного выпили, но норму все имели. Больше всего на красную икру налегали, а рядом официант смотрел – как видел, что мы всю икру съели – раз, и снова поставил полное блюдо с бутербродами. После я постоянно участвовал в Парадах Победы и трижды был командиром сводного батальона полных кавалеров Орденов Славы I-й, II-й и III-й степеней.

С 1975-го по 2012-й год я провел в память о Великой Отечественной войне 12 150 уроков мужества в учебных заведениях, молодежных трудовых отрядах, а также в городах и районах, среди личного состава сухопутных, военно-морских и военно-воздушных войск Советского Союза и стран СНГ. Постоянно выполняю свои обязанности по проведению уроков мужества в Херсонской, Ленинградской и Витебской областях, в Ворошиловском районе Владивостока, где являюсь почетным гражданином. Во время подготовки парада Победы проводил уроки мужества для бойцов Московского военного округа по 4-5 раз в день, а в вечернее время выступал в трудовых коллективах г. Москвы. После Парада Победы – банкет в Кремле, а на второй день с летчиком-героем Советского Союза нас посылали выступать во всех городах и районах, где были советские войска. Один раз выступал в Венгрии, два раза в ГДР, два раза в Польше, бывал в Финляндии и Вьетнаме. После распада Советского Союза выступал в 11 областях Украины, из них в 2 областях Западной Украины, во всех городах и районах Крыма. В Симферополе в течение 16 лет являлся председателем секции по военно-патриотическому воспитанию подрастающего поколения при городском Совете ветеранов войны, труда и воинской службы. В это время нелегко приходилось, все эти годы, особенно в первом полугодии, никогда не было нормального отдыха. Нужно было постоянно контролировать работу трех районных советов по проведению уроков мужества во время памятных дат и лично выступать в основном в первом полугодии от 150 до 200 раз не только в Симферополе, но и в других городах. За все эти годы Симферополь занимал первое место по количеству проведения уроков мужества. За активное участие в военно-патриотическом воспитании подрастающего поколения награжден Почетной грамотой Верховного Совета Автономной Республики Крым, Украины, министр обороны присвоил очередное звание «генерал-майор авиации». Президент Украины наградил Орденами Богдана Хмельницкого I-й и II-й степеней. Было много других поощрений от руководства Киева и Крыма. Несмотря на свой возраст, продолжаю выступать перед молодежью, когда за мной присылают транспорт.

+1

17

Воровский Игорь Павлович: «Фашисты – это фашисты, а немцы – это немцы»
http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394811872_vorovsky.jpg
А.С. Игорь Павлович, расскажите, кем Вы были до войны?
И.П.В. - До войны я был учащимся 13-й Киевской артиллерийской спецшколы. Готовился стать военным, отучился в ней с 8-го по 10-й класс. Мы как суворовцы носили военную форму, только жили дома. Скоро как раз 23-е февраля, будет встреча выпускников школы. Мы всегда собираемся возле неё. Но меня, к сожалению, сильно подводит здоровье, не смогу побывать. А сейчас там, в том здании на Сенной площади находится Институт театра, кино и телевидения им. Карпенко-Карого. Вот в нём и была наша школа.

А.С. Петлицы у вас были артиллерийские?

И.П.В. Да. Мы должны были окончить школу, и оттуда нас должны были зачислить в военное училище. В Киеве на Соломенке было 1-е Киевское артиллерийское училище на конной тяге. [2-е Киевское арт.училище - на механической тяге]. Я должен был поступить в него, но началась война. Нас, выпускников спецшколы в училище не отправили, а как почти военных, использовали на различных хозяйственных работах на линии обороны Киева. В частности, нас направили на патрулирование ДОТов КиУР [Киевского укреплённого района]. На этой линии обороны мы оставались до начала боев за Киев, тут же меня и ранило в первый раз. Школа и училище, тем временем, эвакуировались куда-то на Урал, поэтому я как военный-профессионал не состоялся, а пробивал себе дорогу в жизни другими тропками.

А.С. Отец, у Вас, какого года рождения?
И.П.В. Отец мой родился в 1896-го года. Родом он из Винницкой области Липовецкого района.

А.С. А в Киев как он попал?
И.П.В. Были такие комбеды - комитеты бедноты. Туда зачисляли всех голодранцев, в том числе и тех, кто любил выпить, погулять. У меня ощущение, что их специально направляли ставить палки в колёса советской власти. Например, мой крёстный отец – горбун, был сапожником, пьянствовал, имел семь душ детей. Он был против колхоза. А почему? Он не хотел, чтобы над ним было начальство, которое могло бы его в чём-то ограничивать. А так он всегда мог выпить, сколько хотел, ну и, конечно, чудил. Например, отца заставили сдать корову и коня в колхоз. Отец сдал. А на следующий день эти комбеды нашу корову зарезали и съели. Ну и что, что корова не их, общая. Это ж мясо, это ж бесплатно. И поэтому получилось, что комбеды создавали обстановку, при которой нормальные люди действительно не хотели в колхоз. А вообще люди трудились. Кто не пил, кто был трудолюбивым, тот трудился. Такое вот получилось разделение. Почему мы переехали в Киев? Отец был довольно активный человек в селе. Но его комбеды предупредили, или ты прекратишь свою агитацию, или тебе будет плохо. А за что он агитировал? Когда ещё село принадлежало пану, он построил: восемь коровников, две конюшни, свинарник. После победы Революции, люди начали растаскивать эти строения на кирпичи для своих построек: тот взял, второй взял. Мой отец и его друг, был такой Головюк, стали уговаривать людей: «Давайте, не будем разбирать. Пусть это всё будет для общего блага. Коровники, конюшни, свинарники – это же готовое предприятие». «Нет! Ты…». В общем, на отца насели, из села выгнали, а постройки разобрали по кирпичику. А если бы послушали отца, оставили бы всё целым, колхоз заработал бы и имел бы доход. Потом уже одумались, стали наново строить эти коровники, но нас к тому времени в селе уже не было. Так вот отец попал в Киев, а в Киеве жил его старший брат.

Дядька мой переехал в Киев ещё до революции. А мы с отцом в Киев прибыли, когда я был в 3-м или в 4-м классе. Дядьки в живых уже не было. Он был пожарным, и погиб где-то на пожаре. Отец до этого ездил в Киев и завёл какие-то знакомства. Благодаря этим знакомствам отцу выделили в Чеховском переулке комнатку в глубоком подвале, и мы в этой комнатке жили до начала войны.

http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394811860_vorovsky2.jpg
Фотография школьников Артиллерийской спецшколы №13 г. Киев.
И.П. Воровский сидит в центре.

А.С. Братья-сёстры у Вас были?
И.П.В. Брат был, старший, 1918-го года рождения. Он окончил пищевой институт им. Микояна, получил звание лейтенанта, впоследствии погиб в боях под Ленинградом на Пулковских высотах, где и похоронен. Я даже знаю место его братской могилы. Там ещё мемориальная табличка висит.

А.С. Где воевал Ваш отец?
И.П.В. Трудно сказать. Знаю только из его рассказов, что ему во время войны крепко досталось где-то под Смоленском. Мать уехала в эвакуацию, а отец… был ли в армии, то ли нет, я не в курсе. По-моему, он был в плену. В Киеве он объявился где-то незадолго до его освобождения нашими войсками [осень 1943 года], и его сразу забрали в армию. А демобилизовался он потом тоже в Киеве. После он так ничего и не рассказал. Он, вообще, не любитель был рассказывать.

А.С. Какие чувства были, когда война началась? И как вообще узнали, что началась война?
И.П.В. В первые месяцы войны я был уверен, что всё скоро закончится, немцы будут разбиты и прогнаны. Но, получилось совсем не так.

21-го июня мой друг и сосед по дому Сырчин Саша, праздновал окончание военного училища. Он был старше меня, приехал в Киев, получив назначение в штаб Киевского округа. Ну и пригласил меня. Праздновали мы в нашем доме на третьем этаже. А третий этаж этот выходил окнами на площадку, где сейчас крытый рынок на Сенной площади. А тогда рынка не было, там стояла кавалерийская войсковая часть. Первые бомбы упали на её территорию. Было очень много жертв...

Мы сразу услышали взрывы, вылетели стекла из окон. Никто не понимал, что происходит. Ходили слухи, что идут манёвры, учения. Потом послышался гул. Он отдалялся в сторону промышленного района Шулявки, где находились крупные киевские заводы «Большевик» и номерной авиазавод, рядом с ними – киностудия Довженко. В том районе началась мощная бомбёжка. Мы повыскакивали из квартир, выбежали на крышу нашего дома. С крыши был хороший обзор, как на ладони лежал весь Чеховский переулок и дальше вниз Львовская площадь. Отлично был виден «Евбаз», бывший Еврейский базар, сейчас это площадь Победы. Там всё уже было в дыму, в пыли. В общем, когда мы вернулись и стали рассказывать взрослым, что происходит, то всем стало ясно, что это не манёвры, а война. Саша сразу оделся, ушёл в штаб Киевского Военного округа, который был недалеко от нас. Саша как туда ушёл, так я больше его и не видел. Он потом попал в плен. Мы встретились уже только после войны. Плен его совсем сломал. В общем, он ушёл, а мы остались. Я с утра пошёл в школу. А в школе из нашего личного состава сразу начали формировать истребительные отряды. В них зачислили и немного настоящих военных, из гарнизона города. В то же время, мы были как бы отдельным подразделением, и держались особняком. Ну и всё, началась война!

А.С. В истребительных отрядах оружие выдавали?
И.П.В. До тех пор, пока я там был, нет. А потом, говорят, дали. У военных гарнизона оружие было. В артшколе было три класса на каждой параллели. Мобилизовали, по-моему, только девятые и десятые классы. Это примерно, сотни две – две с половиной. Мы уже были в обмундировании. И, по-моему, где-то в конце июля, нам даже начали понемногу выдавать оружие. Но не всем, а отдельным подразделениям.

А.С. Кто был командиром?
И.П.В. Да я его видел только один раз в Пирогово, где нас сосредотачивали. Уже оттуда мы отправлялись по приказу начальства, куда пошлют. Это было в самом начале войны, примерно июль-август месяц. [Скорее всего июнь-июль 41-го. Штурм Киева начался 31.07.1941. Прим. – А.С.]. Мы приводили в порядок и подготавливали оборонительную линию. На земляные работы мобилизовали большую массу гражданского населения. Они копали траншеи, ходы сообщения, разные укрытия.

На патрулирование города нас не отправляли. Мы патрулировали только линию ДОТов, она шла дугой налево и направо к Днепру. Мы патрулировали эти ДОТы, следили, что бы туда не проникали посторонние. А перед ним множество людей и по ту и по эту сторону речки [река Вета] готовили линию обороны. Копали ДзОТы, окопы, разные укрепления, противотанковые рвы.

Люди были в основном из Киева, с окрестных сёл, деревень. Работали гражданские, а руководили ими военные специалисты. Для них была организована кормёжка. Тут же они работали, тут же и спали. Потом сменялись новой партией. Сколько длилась смена, не помню.

Мы практически не копали: честно говоря, просто гуляли, патрулировали ДОТы. Мы и жили в ДОТах или возле них в шалашах. Нам даже не запрещалось иногда проведывать родных, мы же киевляне. Так что ходили домой на денёк, на два.

А.С. Электрическое освещение в ДОТе было?
И.П.В. Освещение работало, но его надо было экономить. Зайченко, командир нашего школьного дивизиона, нам говорил, что свет даёт батарея. Что ещё я вспоминаю, говорили, что там было ещё какое-то помещение, за железной дверью, и в нём находились энерго-коммуникации. Видимо туда был подведен кабель. И электропитание, и водоснабжение, всё было за этой железной дверью. Но мы её не открывали, не знали точно, что там и не пользовались этим. ДОТ был сухой, воды на полу не было.

Колодца в ДОТе не было. Там было водохранилище, небольшая такая железная цистерна защитного цвета, смонтированная на полу. В ней был кран с вентилем, через который набирали воду. Входной лючок был закрыт. Это я чётко помню.

А.С. А артиллерийские позиции рядом были?
И.П.В. Пока мы патрулировали, не было. [Рядом с ДОТ №179, где проходит интервью, монумент, сваренный из шрапнельных стаканов, бронебойных болванок, ствола пушки, посвящённый артиллеристам, сражавшимся в этом месте.]

А.С. Какие дополнительные задачи вам ставились кроме патрулирования?
И.П.В. Производство дополнительных работ, рытьё ходов сообщения, земляные работы по устройству ходов сообщения между ДОТами. От этого ДОТа [ДОТ №179 типа «мина» возле с. Вита Почтовая – 220 метров подземных ходов] вправо на Святошинский район шла линия обороны. Дальше отсюда влево, не помню, на каком расстоянии, был ещё один ДОТ, и в другую направо ДОТ, и дальше должно быть такое село Горенка, там тоже был ДОТ [Речь идёт о Киевском укреплённом районе – 250 ДОТов, НП и прочих сооружений]. ДОТ, возле которого мы стоим [ДОТ №179 типа «мина»], был очень большой, вместительный. В нём могла поместиться, мне так кажется, стрелковая рота. Но оборудован он ещё полностью не был. Кое-какие доработки сделали мы, под командованием военных инженеров.

А.С. Вы уверены, что этот тот ДОТ, в котором Вы тогда были?
И.П.В. Тот. Я же сразу узнал место, и показал где вход у него, хотя всё очень сильно изменилось с тех пор. Получается, что ДОТ теперь находится слева от дороги. [От трассы Одесса-Киев, если ехать в Киев] А тогда была старая дорога. [Действительно, новую Одесскую трассу построили после войны в новом месте] Там с другой стороны от неё был ДОТ [ДОТ №180]. И туда мы ходили.

А.С. Вы не помните, сколько пулемётов внутри стояло?
И.П.В. Их тогда ещё не было. Там в конце хода – небольшая шахта наверх [2,5 м]. Наверху – ДОТ. Я хорошо помню его амбразуры в три направления. Но оружия в нём ещё не было. Стояли какие-то пулемётные станки, ещё какое-то оборудование. С боеприпасами мы дела не имели. Только когда сами получили личное оружие. Только тогда! Оружием занимались только настоящие военные.

А.С. Здесь должна была быть переправа, мост. Не помните её?
И.П.В. Нет. Я знаю, что вода была видна, и видно было, что с той стороны траншеи тоже роют, тоже ведут земляные работы.

А.С. Гарнизон ДОТа Вы видели или нет? Солдат, которые должны были здесь воевать?
И.П.В. Мне кажется, что обороняться в ДОТах должен был полк. Гарнизон этого ДОТа я не видел. Основная база гарнизонов ДОТов была в Пирогово, а сюда выходили только дежурные наряды. Они не готовили ДОТы, а просто дежурили.

А.С. Когда линию закончили укреплять, когда земляные работы были закончены, куда Вас перевели? [Похоже, что спецшкольников в июле 1941-го года перевели с южного фаса обороны Киева на северный, где в первой половине августа, во время генерального штурма Киева, было относительно спокойно. Поэтому, в памяти у И.П.В. это время не отложилось в воспоминаниях. Воспоминания других спецшкольников подтверждают эту гипотезу].
И.П.В. Это было в первых числах сентября. Обстановка с каждым днём становилась всё тяжелее. Чувствовалось напряжение. Один раз наши командиры начали поднимать нас ночью. Была слышна сильная стрельба, шум. Нам разъяснили, что на нашем участке высадился немецкий десант, и истребительный отряд, назвали какой-то номер, вступили в бой с этим десантом. Мы выдвинулись маршем. Дошли и вступили в бой. У нас к тому времени даже была пара винтовок, ещё какое-то оружие, и мы, фактически, этот десант весь уничтожили, с помощью местного гарнизона. Сказать, что я в том бою участвовал не могу. Но я, как и каждый из нас, старался сделать что-либо полезное. Мы погнались за группой парашютистов, и я почувствовал, что меня ранило в руку. Это было осколочное ранение, парашютисты кидали в нас гранаты. Как раз в это время в тыл отправляли эшелоны с ранеными при штурме Киева солдатами. Ну и один эшелон проходил мимо нас, и меня определили в него, как раненого военного, всё-таки мы же были в форме. Меня положили в этот поезд, и где-то за Полтавой в дороге, прошло уже некоторое время, мы узнали, что Киев окружён и готовится сдача города.

Меня эвакуировали на Волгу в Куйбышевскую область [сейчас это Самараская область], городок – Красная Глинка. Там были поселения, в которых жили расконвоированные заключённые. В этой Красной Глинке было много бараков, и деревянных домиков – частный сектор. Нас там расселили, создали госпитали. В один из них я и попал. На тот момент я уже был, фактически, военным.

В начале 42-го года меня вылечили, перевели в училище. В Красной Глинке создали трёхмесячные курсы младших лейтенантов, и меня зачислили на эти курсы. Но так, как я был выпускником спецшколы, мне сразу присвоили звание сержанта, и я поступил на курсы младших лейтенантов в пехотное училище, будучи уже сержантом, а выпустился -лейтенантом. Где-то весной состоялся выпуск, и меня распределили в Москву. Тогда готовилась какая-то операция, но мы в этой операции не участвовали, и находились в Московском гарнизоне.

А.С. Где именно в Московском гарнизоне? Не помните?
И.П.В. Я знаю, что нас в баню водили, недалеко… Ну, в общем, в центре Москвы. Нас там было много. А потом, когда под Москвой обстановка стабилизировалась, образовался Калининский фронт. На нем находилась войсковая часть, в которой я воевал до конца войны.

А.С. Настроения на фронте какие были в 41-м году, в 42-м? Подавленное, или были уверены в победе?
И.П.В. Настроение всегда было боевое, и каждый считал, что он делает большое дело.

А.С. Какие чувства Вы испытывали в боевой обстановке: страх, переживания, ненависть.
И.П.В. Что сказать. Если говорить для патриотизма, то страха не было, а если по-честному, то конечно был. Только услыхал, что на тебя летят снаряды, пули засвистели, сразу в землю впечатываешься. Потом, когда уже всё закончилось, начинаются смешки, подколки. Начинаем друг друга подначивать: «Ты там жопу выставил. А ты в штаны наделал». Всё от боя зависит. Если наступательный бой, атака, то там какого-то такого ощущения страха нет. Ты должен выполнить задачу в любом случае, и как-то не до страха. А в обороне страх сильнее. Ну и некоторые не выдерживали, стрелялись - самострелы были. Обычно простреливали руку.

Говорят, что таких судили трибуналы, а потом отправляли в штрафные роты. Мне кажется, что это всё пустые разговоры… про расстрелы, про жестокость. Лично я такого не видел.

Нашей 171-й Идрицко-Берлинской Краснознамённой дивизии, как и всем, была придана штрафная рота. Штрафники, как и мы все, находились в траншеях. Все в бой, значит и они в бой. Все в обороне, значит и они в обороне. А то много рассказывают сейчас всяких басен, я даже устал удивляться. Рассказывает их, как правило, тот, кто по-настоящему на фронте и не был. Просто как получалось. Когда в 45-м году война заканчивалась, призыв продолжался, и в армию поступали молодые кадры. Вот поступил такой «салабон» в армию, а тут трах-бах, не успел повоевать, пороху понюхать, а война уже закончилась. Меня, как трижды раненного, комиссия сразу комиссовала и демобилизовала, хоть я и был против. А этот, который моложе меня, 1925-1926 года, пороху не нюхавший, ни разу не раненный, тот сделал карьеру, стал подполковником или, даже, полковником. А как он стал подполковником? Он что, был боевым командиром? Нет. Он в войне не участвовал, не успел, он просто был приписан к боевой части. А что-то ж рассказывать надо, вот и врёт.

А.С. Номер полка у Вас какой был? Не помните?
И.П.В. 380-й стрелковый полк 171-й Идрицко-Берлинской ордена Красного знамени и Кутузова дивизии.

А.С. В 1942-м в насколько ожесточённых боях приходилось принимать участие? Рукопашные были?
И.П.В. Что-то не припомню. Не было такого на моей памяти. Обычно делали артподготовку, мы поднимались в атаку, врывались в траншею или вклинивались во вражескую оборону. Враг отступал. Но, это уже была вторая половина 1942 года, даже, конец 1942 года. Порядка в армии было больше, учёт был полный, налажена была подотчётность, ответственность.

А.С. Какая минута, какое событие были самыми запоминающимися за время войны? Самая опасная, скажем так.
И.П.В. Самое опасное было 30-е апреля 1945 года, когда мы с Савенко и Ерёминым прибежали к колоннаде Рейхстага, там таких пять колонн стоит, и мы поняли, что мы живы. Пошла команда прекратить огонь, война кончилась. Не верилось…

А.С. Ваше отношение к врагу, к противнику, пленным?
И.П.В. Нормальное… жестокости я не позволял ни себе ни другим. Пленных не расстреливал. Пленных на моей памяти было очень много. Немцы, между прочим, очень порядочные люди. Когда война кончилась, и мы уже были на немецкой территории, мы с немцами были в хороших отношениях. Мы разделяли: фашисты – это фашисты, а немцы – это немцы. Очень порядочный народ, трудолюбивый и честный, должен сказать. Языков лично я не брал, а в разведке боем – участвовал. Подымаешь бойцов в атаку, вызываешь на себя огонь всех огневых средств противника, чтобы зафиксировать, где какая огневая точка находится. Но это ж не разведка, это обыкновенная атака. Подымаешься сам, поднимаешь бойцов, и знаешь, что ложиться нельзя. Да ещё и командиры какие-то вышестоящие сзади из блиндажа в бинокли смотрят. Потери в таких атаках были большие - 70-80% потерь после каждого боя. В основном – раненными.

А.С. Первого немецкого пленного помните? Какие к нему отношения были?
И.П.В. Первый пленный, это даже интересно. Это было под Старой Руссой. Приволокли немца, который мог на русском языке разговаривать. Он сразу согласился с нашим агитатором сотрудничать, и потом через линию фронта, через мегафон обращался к своим, предлагал сдаваться в плен. Так что, вот такого немца я видел.

А.С. Во время войны у Вас оружие какое было?
И.П.В. У меня кроме пистолета маленького ничего не было. Какой-то… я даже не знаю марки. Иностранный какой-то. Я его достал где-то в конце 43-го, начале 44-го в каком-то бою. А-а-а-а… Уже в Прибалтике мы воевали, там мне и попался этот пистолет, я его отобрал у немцев, во время боя. А когда я получил взвод под Старой Русой, у меня сразу появился Ильюшка – мой ординарец. И вот у него был ППШ, а я себе ничего не брал. Зачем. Ординарец всегда со мной, у него автомат. Мне оружие зачем? Я ж только командовал. Если надо поднять людей, что… обязательно с пистолетом поднимать?

А.С. А Ваши бойцы попадали в плен?
И.П.В. Был у меня случай под Старой Русой на Ловать-реке. Солдат перебежал к немцам, когда мы стояли в обороне. Звали перебежчика Андреем, и где-то десять лет спустя, когда уже война давно закончилась, меня вызывали и допрашивали по его поводу. Мне вроде даже грозили какие-то неприятности, потому что каждый потерянный боец учитывался, и ты должен был знать наверняка: убит он, захоронен, ранен или ушёл в госпиталь. А если не захоронен и не ушёл в госпиталь, то куда он тогда делся? Писали – пропал без вести. О таких «пропавших без вести» надо было обязательно сообщать СМЕРШу. Но я не сообщил. Если б в СМЕРШе узнали бы тогда об Андрее, затаскали бы. Вот позабыл его фамилию. Украинец какой-то...

А.С. С техникой боевой противника приходилось сталкиваться? С автоматами, пулемётами?
И.П.В. Ну как. Если попался тебе автомат или ещё что-нибудь, то используешь, пока есть боеприпасы. А боеприпасы кончились – бросаешь. Мы не брали такое оружие на вооружение и не таскали с собой.

А.С. Какое оружие считалось лучше наше или немецкое?
И.П.В. У немцев был пулемёт МГ-34. Он обладал очень хорошей скорострельностью. А так, что? У них было, конечно, превосходство в технике. По арт. обстрелам это было заметно. Если мы считали каждый снаряд, если мы должны были точно знать, куда мы стреляем, потому что снаряды берегли, то немцы стреляли по площадям. Вот они оборону займут, разобьют нашу оборону на квадраты, и пошли обрабатывать. У нас, иногда, даже была возможность, зная такую их педантичность, предугадывать на какой участок будет артналёт, а на какой не будет, можно здесь проходить, или лучше обождать. Расскажу тебе такой анекдотичный случай. Зам. командира полка у нас был, еврейчик такой, хитрый. И как только атака, он куда-то пропадал. Как только мы в обороне, он уже тут как тут, проверяет, как посты поставлены, суетится, командует. Во время войны у нас, не знаю как сейчас в армии, а тогда был заведён порядок – если только остановилась где-то часть, тут же дежурный или кого назначишь, вырывает ямку, чтобы было куда дела делать. И когда заняли Ракентиль, встали в оборону, то от штаба батальона до передовой вырыли три такие ямки-туалета. Можно было посрать, а если арт-налёт, то туда же и спрятаться. А Бушков, начальник штаба батальона, почему-то очень сильно был зол на этого майора. И как-то раз он моему ординарцу говорит: «Илюша, вот как пойдёт он [майор] проверять посты, и ты пойди за ним. Но пойдёшь только, когда я скажу». Что-то он там Илюше объяснил, а потом нацелил этого майора, и Илюшу вслед за ним, на участок, который немцы должны были обработать артиллерией и где были вырыты эти ямы-туалеты. Ну, Илюша и положил этого майора в яму с говном. Как начался артобстрел, так этот майор ласточкой в неё влетел. «Засранный майор», его потом так и звали. Он с перепугу как ширанул в эту яму, так всю и расплескал.

А.С. Какие сложности с климатическими условиями возникали? Как холод переносили, жару, болото?
И.П.В. Болото, как болото, как тебе рассказать? Что в болоте, что на суше, что на озере… Под Старой Русой, к примеру, в основном болотистая местность. Там делали не землянки, а деревянные срубы. Срубов пять-шесть укладывали на дно блиндажа, а потом сверху уже клали бревна в два-три наката. А так, если воды много, то кидали ветки, еловый лапник, устраивались. Были такие местности, где нельзя было обойти воду, приходилось топтаться по воде.

Я хорошо помню только, что если зимой на ночь приходилось останавливаться где-нибудь на переходе, то мы накидывали горой еловый лапник. Потом двое из отделения, а отделение, как правило, состояло из пяти-шести человек, снимают шинели, кладут их на лапник. А остальные тоже снимают шинели, и все этими остальными шинелями укрываются. Обувь обязательно надо было снимать. Ночью дежурного заставляли следить, чтоб никто не обморозился, и командир старался ходить, будить, чтобы не заснули, не обмораживались. Знаешь, ты сейчас задаёшь вопросы, а я думаю – мороз был сорок градусов, двадцать, десять… какая мне разница, я же ходил, спал, жил, и воевал.

А.С. Самое опасное для Вас немецкое оружие, какое было?
И.П.В. Из немецкого? Пулемёт. Любой пулемёт. Когда поднимаешься из окопа и движешься вперёд, кажется, в тебя тысячи, сотни тысяч пуль летят навстречу, страшно. А миномёт, это не страшно. Как услышал, что мина летит, послушал, куда именно, спрятался, переждал. Ну а танковые атаки мне выдерживать не приходилось.

А.С. А встречали, чтобы немцы использовали наши танки, пушки, стрелковое оружие?
И.П.В. Нет. На моей памяти такого не было.

А.С. Скажите, какие-то приметы, предчувствия были? Не было такого?
И.П.В. Нет, не было. И суеверий не было. Я сам не суеверный.

А.С. Со снайперами немецкими, с их работой приходилось сталкиваться, особенно на Калиниском фронте, где была позиционная война?
И.П.В. На Калининском фронте мы больше находились в обороне, чем в наступлении. Всегда прокладывали дорожки к соседям. Выбирали такие места, чтобы быть уверенными, что снайперы со стороны немцев нас не увидит. Но один раз, под Старой Русой, я только вышел из-за забора, такие заборы специально ставили, и немецкий снайпер чуть в меня не попал. Пуля щёлкнула то ли в забор, то ли в опоры забора, короче, где-то в дерево какое-то он попал. Обычно забор ставили, если подозревали, что на этом участке немцы могут простреливать пространство. Мы тоже искали, где бы наши снайперы могли немца достать. Так и немец. Ну и мы искали способ защиты от снайперов, чтоб можно было ходить не пригнувшись, спокойно. Там где есть траншеи, всё хорошо, но везде ж траншеи не будешь рыть. Если открытое место, то что-нибудь делали, чтобы закрыть обзор. То ли ищешь, чтобы бугорок был. Вот, например, на реке Ловати, когда мы там в обороне стояли, склон был в нашу сторону, и можно было спокойно ходить вдоль берега. Ну а немецкие снайперы, я бы не сказал, что они нам сильно докучали.

А.С. Боекомплект как пополняли?
И.П.В. В каждом батальоне была рота ездовых с подводами, и они возили боеприпасы за батальонами. Привезли, выгрузили, вернулись назад, загрузили, привезли, опять выгрузили. Транспорт в основном был гужевой. Перебоев с припасами фактически не было. А вот с едой могли быть перебои. Правда, только тогда, когда, действительно, мы далеко отрывались. Прорвались далеко вперёд, кухня отстала, или приготовить не успела, или территория такая, что проехать нельзя. Всё-равно, справлялись. Когда сухой паёк дадут, когда старшина, который за кормёжку ответственный, подсуетит что-нибудь. Мне не приходилось так чтобы уж совсем голодать.

А.С. В сух. пай. что входило?
И.П.В. Сухой паёк давали, когда не было возможности покормить, как положено, горячей пищей, или если в поход собирались куда-то. В сухой паёк бывал разный – то кусок сала положат, то кусок хлеба. А доп. паёк, это давали офицерам. Там был табак, печенье, консервы всякие. Я один раз объелся консервами, это была «горбуша в собственном соку». Так объелся, что отравился. После этого долго потом не мог её есть.

А.С. А американская тушёнка попадалась вам?
И.П.В. В основном американская тушёнка и была, такая ветчина, нарезанная тоненько и скрученная в трубочку в круглой банке. Печенье, это галеты, тоже американские. Шоколад, не помню, может и был. Табак был настоящий, в пачках, не махра. Я тогда курил, сейчас уже бросил.

А.С. Денежное довольствие Вы получали?
И.П.В. Да, получали. Между прочим, деньги платили каждый месяц.

А.С. Сто грамм давали? Там реально было сто грамм, или больше?
И.П.В. «Наркомовские» давали каждый день, но было там не сто грамм. Старшина каждый день получал еду на роту, на столько человек, сколько в роте числилось живыми, и на каждого живого получал «100 грамм». Утром старшина каждому выдавал положенные «100 грамм», столовую ложку сахара и хлеб. Это то, что солдат получал с утра, до завтрака, а потом уже полевая кухня давала кашу или суп, одним словом, горячее. Сахар выдавали, чтобы было с чем попить чай два-три раза за день, а вот «100 грамм»... Дело в том, что 100 грамм – это наркомовская норма, для поднятия духа каждому солдату. Приказом Сталина положено было 100 грамм водки, но командующий армией старался, чтобы у его тыловой службы всё время был какой-то запас спиртного. Откуда он возьмётся? Брали грамм с каждых ста грамм. Полковые снабженцы тоже себе что-то оставляли, да ещё и старшина должен что-то заначить, и выходило, что получали мы реально грамм по 85-90 на нос.

А.С. Были случаи, когда о потерях в наступлении Вы сообщали с задержкой, чтобы получить пайку на выбывших?
И.П.В. Конечно. Один раз я чуть не поймался на этом деле. Не помню, что то с комбатом Яблоковым случилось, мы бой тогда закончили неудачно, отошли на запасные рубежи. Это было в Прибалтике. Мне тогда только-только роту дали. И получилось так, что мы знали, что утром получим задачу на прорыв, и ночью должно подойти пополнение. А если будет пополнение, значит надо, чтобы материальная часть, продукты были для него получены. Ну и старшина мой говорит… Ну да, а вечером всегда в полк подают строевую – сколько у тебя осталось активных штыков. Каждый вечер. И если ты показал, что у тебя сто штыков, то задачу ты получишь на сто штыков. А если ты показал, что у тебя сто штыков, и задачу получил ты на сто, а у тебя их нет… можно было попасть. В общем, сделал я, как старшина сказал, не показал выбывших в тот день, чтоб было что пополнению дать, а пополнение ночью не пришло, и задачу нам поставили, на всю катушку. Меня тогда комбат прикрыл. Комбат - Яблоков, когда уже вернулся, сказал: «Я ж, говорит, забыл тебя предупредить, что ты смотри. Старшина у тебя такой, немножко хитрож..й».

А.С. То есть делали иногда, но был риск?
И.П.В. Делали, конечно, делали. Я ж говорю. Если с водкой, знали что отрава, и всё-равно пили, то тут – тем более. Были у нас случаи отравления спиртным, и смертельные были. Что пили? Взяли, к примеру, станцию. Цистерна трофейная со спиртом стоит на путях. Ну и всё, и полезли, и давай. А там или спирт был метиловый, а может просто понапивались до смерти. Бывало, наступление идёт, войска наступают, а один наберётся до того, что привяжет себя рукой к телеге и тащится следом, чтоб не дай Бог не отстать.

А.С. Какой была роль боевого товарищества, взаимовыручки. Друзей теряли на фронте?
И.П.В. Ну а как же? Я в одном полку, в одной дивизии почему всю войну прослужил? У нас была возможность всегда, при выписке из госпиталя, сопроводиловку получить. И я всегда следил за тем, где наша дивизия находится. И когда излечивался, уезжал по сопроводиловке только в свою дивизию. И там меня сразу строевой отдел зачислял в строй, в мой полк. Поэтому, я всё время был в одном полку, в одной дивизии с самого начала до самого конца. А иначе, отправят в запасной полк, а из запасного полка уже куда пошлют, туда и пошлют. Были у нас и потери. Ивасик командир мед. взвода - погиб, командир батальона Яблуков – погиб. Кто ещё? Из ротных, Николаев – погиб.

А.С. Взаимовыручка была, между солдатами? Вас как-то поддерживали свои? Вы их? Паёк дополнительный офицерский с солдатами делили?
И.П.В. Сколько, я помню, раз в месяц или раз в полмесяца давали нам доп. паёк, там были табак, сахар, консервы. А у меня 4-5 подчинённых. Естественно, что тут же вскрывали консервы все эти, и все вместе ели. С солдатами отношение было дружеское, потому что спали в одной землянке, а иногда – и на одной кровати. И когда я был ротным, не было у меня отдельной землянки. В роте есть штаб роты, человек 5-6 штабных. Это и ординарец, и связисты, и радисты, и телефонисты, считай – тоже взвод, только штабной. Вот все вместе и жили, и наступали, вместе были в обороне. Кто выбывал – заменяли.

А.С. Ну а когда пошли уже на повышение на зам. ком. батальона?
И.П.В. Так у меня ж ординарец, и я всегда к какому-нибудь из подразделений, к какой-нибудь роте придан. Там тоже было с кем пайку делить. И порядок у нас был. Я знал, что я ни одного солдата не имел права обругать, только по-хорошему разговаривать. Я всегда мог от него потребовать положенное, если он что-то нарушил. Но чтобы я жил отдельно? У меня никогда не было отдельной от взвода землянки, все 5-6 человек жили вместе.

А.С. Скажите, а такие понятия как «тыловая крыса», «штабная крыса» были у вас, «окопная братва»?
И.П.В. Нет, это что-то непонятное. Комсорг полка и парторг полка они были очень ответственные общественные работники. Они всегда умели организовать в обороне сцену, уголочек для отдыха какой-то, вели всякую пропагандистскую работу, в общем, нормально всё было.

А.С. На сцене кто выступал, сами солдаты, или приезжали артисты?
И.П.В. Нет, сами солдаты, самодеятельность. Кто-то петь мог, кто-то трепаться мог. У нас очень долгое время Галя Коваленко - Ивася, сейчас она где-то тут под Кишинёвом живёт. Ивасик - муж её, был командиром санитарного взвода, погиб. И она всегда пела, как только какой-нибудь концерт был, «Позарастали стёжки-дорожки, где проходили милого ножки». Это была её песня, и все это знали.

А.С. Скажите, а второе ранение Вы где получили?
И.П.В. Под Старой Русой, на Ловати и потом третье в Прибалтике. На Ловати меня ранило в ногу. Лазили мы на прикрытие языка, и у немца, которого взяли, оказался нож на поясе, который у него сразу не нашли. Он этим ножом проткнул мне ногу, успел ударить.

А.С. Так Вы что, участвовали во взятии языка?
И.П.В. Я в прикрытии участвовал, прикрывал. Я должен был обеспечить огневую поддержку. А когда языка схватили и потащили к нам, и мы уже вышли за заград. линию, он изловчился, каким-то образом, вырвался из рук этих хлопцев, что его держали, и ударил меня. Ни звания, ни имени его, ни куда он потом делся, я не помню.

А.С. А вот Вы говорите, Вы за языком ходили. Вы когда группу прикрывали, которая непосредственно к траншеям пробиралась, у Вас какое оружие было? Вы ж не с пистолетом ходили?
И.П.В. Ну, Илюшка был… И… Да, да, не с пистолетом. По-моему у меня тогда был какой-то немецкий автоматик с рожком. По-моему так. Я не помню. С эти раненим я попал в медсанбат, в каждой дивизии был такой санитарный батальон. Сделали мне укол, забинтовали, и всё, свободен. Третье ранение, в Прибалтике, чуть потяжелее было. Попал я под арт. налёт, и меня осколком в голову лупануло. Я тогда уже был ротным. Мы были в обороне, но готовились к общему наступлению .Это ранение я уже залечивал в армейском госпитале, там, где у меня жена служила.

А.С. А где именно? В каком населённом пункте он тогда находился?
И.П.В. Кликоляй, Доблин, Жигари. Он перемещался вслед за армией. Я был раненный, и, кроме того, контуженный. Когда госпиталь располагался в Кликоляе, я познакомился с женой. Там был тыл, целые дома, клуб, ну и там, в клубе на танцах я с ней первый раз танцевал. Потом подлечился, и меня сразу выписали. В госпитале было хорошо, всегда светло, всегда музыка играет, кормят от пуза. Бельё постельное всегда чистое. Ну и последнее ранение я получил в боях за Берлин, аккурат у входа в горящий Рейхстаг утром 30 апреля 1945 года, под самой колоннадой, где наши хлопцы флажок привязали. Мне в ягодицу попал маленький такой осколочек гранаты. Я его сразу даже не почувствовал. Мне его потом выковыряли и рану перевязали.

А.С. Женщины на войне в полку у Вас были? Не возникали из-за них конфликты?
И.П.В. Женщины были. А как же? Без женщин нельзя. А конфликтов лично у меня никогда ни с кем ни из-за чего не было. Я и не слыхал, чтобы у нас в части кто-то конфликтовал. У командира полка [соседнего756-го стрелкового полка соседней 150-й сд.], он 1902 года рождения, ему уже было 42-43 года, у него была Зина 1925-го года рождения. Она числилась как бы ординарцем, а на самом деле, он жил с ней, и все об этом знали. Если в обороне, то она у него в землянке. Если переход, она на лошади ехала всегда с обозом. А семья была где-то тут, в Киеве [в Золотоноше, Черкасской обл.]. Он, между прочим, стал Героем Советского Союза. Уже после войны тут у него жена была, и Зина с ним жила. Я поддерживал с ним и в мирное время знакомство. Он помер давно [15 октября 1991г.] - Герой Советского Союза Зинченко Фёдор Матвеевич.

А.С. Письма Вы домой писали с войны?
И.П.В. Письма писал, потому что я знал, что мать находилась в эвакуации. Её эвакуировали тоже куда-то под Куйбышев.

А.С. В окружение, в полуокружение – мешки Вы попадали?
И.П.В. Нет, не попадал. Ни в окружение, ни вмешки, ни в засады, сам засады не устраивал. Всё было обычно, буднично. Обычная позиционная война.

А.С. Какой боевой путь прошёл Ваш полк?
И.П.В. Сейчас мы с тобой быстро и точно всё выясним. [Достаёт красиво оформленный альбом.] Один про штрафные роты, ну такую ересь написал, я с ним переписывался, ругал я его, что такую неправду писать нельзя было. Так, вот, посмотри, это я себе записал где мы воевали: Калининский фронт, Старая Руса, Демянск, Люберцы, ХІ.43 – Великие Луки, Идрица – ІІ-й Прибалтийский фронт, Себеж, Резекне, потом ІІ.1944 - ІІ-й Прибалтийский фронт, Добеле, Ауце, потом 31 декабря 1944 года І-й Белорусский фронт – Седле, Варшава, март 1945-го года – Маринер І-й Белорусский фронт, 16 апреля 1945 года – Кюстрин, Зееловские высоты, 30 апреля 1945-го года примерно в 10:00 гарнизон Рейхстага капитулировал.

А.С. Вы, получается, участвовали в штурме Зееловских высот?
И.П.В. Ну а как же. 16 апреля 1945 года начали под Кюстрином, прорвали оборону, через речку и на Зееловские высоты. Зееловские высоты, нас там немножко даванули, но мы прорвались, пошли дальше.

А.С. Скажите, а то, что в кино показывают, было, когда ночью наступают солдаты и сзади в спину им светят прожекторы?
И.П.В. Разве я не говорил? Тогда слушай. Берег Эльбы такой высокий, как Владимирская горка [высота Владимирской горки – 70 метров над уровнем Днепра]. И в ночь на 16-е апреля мы расположились на берегу между деревьями. Укрытий не делали. Мы знали, что уже утром идём на исходные рубежи, идём вперёд. Тут начали подвозить и монтировать прожекторы. Тянут и тянут и тянут, разворачивают в лесу вдоль берега. А когда, часа в четыре, или в полпятого, а может и в пять мы получили сигнал, и началась арт. подготовка, в это же мгновение эти прожекторы все разом вспыхнули в сторону немцев за речку и осветили всю их оборону и всё, что там было - ослепили немцев. А тут ещё посыпались тысячи, десятки тысяч снарядов. И поэтому речку мы форсировали возле города Кюстрина без потерь. Уже потом, когда мы начали наступать по берегу, перебежками продвигаться ближе к Зееловским высотам, тогда только мы почувствовали сопротивление немцев. Это всё придумал Жуков, и оно сработало.

А.С. Расскажите о Рейхстаге. Как брали.
И.П.В. Значит 28 апреля 1945 года мы вышли в район здания Швейцарского посольства и оттуда мы уже хорошо видели Рейхстаг. И нас разделял с этим местом, с этой площадью Рейхстагской [Плац дер републик] мост через Шпрее. Назывался он мост Мольтке. Мы хотели пойти на мост, но два командира рот Коля и Алёша, по-моему, Гончаренко… в общем, эти командиры рот… а мне была подчинена эта группировка, штурмовавшая Рейхстаг… они ко мне обратились, говорят: «Давайте не будем лезть на мост, потому что если он заминирован, то нас взорвут. Давай дождёмся ночи, и посмотрим как будет». И уже когда затихла перестрелка, видим что из Швейцарского посольства [оно с Рейхстагом на одном берегу Шпрее], начали солдаты вытаскивать пакеты швейцарских часов. Полно уже понабирали себе кто куда. У меня старшина телегу на это дело пожертвовал, и полную телегу часов нагрузил, они в пакетах таких были завёрнуты. А утром, ещё темновато вроде было, но мы увидели, что там солдаты наши бегают. Мы ж наблюдение всё время вели за Рейхстагом. Оказалось, это Колины солдаты перешли на ту сторону. Они ещё ночью, каким то образом, просочились на ту сторону.

А.С. Это Вашего ротного?
И.П.В. Да, и мы тоже туда пошли. Где-то метрах в 50-ти от берега стоял танк подбитый немецкий. И за ним дальше, если пробежать, метров 100 – Рейхстаг. Это уже где-то 4:00 – 5:00 было, светало. Ещё до боя солдатам раздали флажки. Солдаты написали на них свои фамилии. Это накануне 28-29 апреля флажки раздавали, когда формировали группы. На флажке написана твоя фамилия, и если ты прибежал к Рейхстагу первый, и тебя убило, то флажок покажет, что ты всё-таки дошёл и Рейхстаг взял.

Вот Савенко с Ерёминым и говорят: «Сейчас подползём к этому танку, узнаем, что в нём». Ну а мы сидим в соседних разбитых домах, прячемся. Оказалось, что этот танк стоит на такой яме, вроде воронки, то ли его ремонтировали там, то ли чёрт его знает. И они туда нырнули. А в это время уже совсем рассвело. В тот момент, когда мы увидели их и поняли, что они до танка добрались и сидят под ним в воронке, нас уведомили из армии, что должен начаться арт. налёт на Рейхстаг для подготовки атаки. Начался интенсивный обстрел.

А.С. Они рядовыми были?
И.П.В. Рядовыми. Ерёмин – сержант, а Савенко – рядовой, обычные солдаты из роты Коли Гончаренко. В группе, которую я возглавлял, было три роты. Практически весь батальон. Всего в полку было три батальона, девять рот. Командир батальона был чуть-чуть сзади, где-то рядом. Его задача была координировать наши действия с артиллерией, авиацией. А я должен был идти с теми, кто впереди. Моё дело было проследить, чтобы солдаты поднялись в атаку, не дай Бог не струсили, не залегли. Хоть и было создано это подразделение из этих трёх рот, но оно наступало, как одно целое.

Ну и когда начался арт-налёт, Савенко и Ерёмин выскочили из-под танка. И я смотрю, там пять колонн стояло, и Ерёмин взял флажок и на левую колонну его приматывает. У них не было чем привязать, а у Ерёмина забинтована была голова. Так он содрал с головы бинт и этим бинтом к колонне флажок и привязал. Тем временем артобстрел начал понемногу стихать. Ко входу в Рейхстаг подскочил я, солдаты. Рядом с нами взорвалось несколько немецких гранат, вот одна из них меня, видимо, и царапнула. И всё. Всё стихло. Уже было светло, где-то 10:00 утра. И тут мы получаем команду, что мы должны сдать позиции - другая часть должна нас заменить на этом участке, хотя официальной команды мы на это не получили.

А.С. Кто это передал вам? И каким образом?
И по телефонной, и голосом через связных. Ну и нас отвели. Где то в десять часов утра я с остатками наших рот стал отходить сюда на площадку к берегу реки [похоже, обратно к Швейцарскому посольству], а новая часть, которая была, как мне кажется, НКВДисты пришла на наше место. Они, видимо, получили специальное задание, принять сдачу гарнизона Рейхстага. Немцы выходили, сдавались, их разоружали, но мы уже были в стороне от этого.

А.С. То есть, первый флажок Ваши солдаты на колонну привязали?
И.П.В. Да. И в этот же день 30-го числа вечером официально нам объявили, что и Савенко и Ерёмин представлены к званию Героя Советского Союза как первые водрузившие красное знамя на Рейхстаге. Потом 1-го мая мы отгуляли мой День рождения. Войны нет – тишина. 2-го мая, не помню точно, где-то, наверное, в 10:00 – 11:00 вдруг возле Рейхстага стрельба, слышно крики «Ура-а-а-а!». Ну, мы «в ружьё!» - видимо немец какой-то недобитый прорывается. Оказалось, нет. Шаталин – командир полка, быстро сориентировался, всё выяснил и говорит нам: «Вы знаете, что там Знамя Победы вешают на Рейхстаг?» И действительно, 2-го мая устроили демонстрацию с водружением флага на Рейхстаге. Доложили, видно, Сталину, что Савенко и Ерёмин это такие солдатики, которые первыми Рейхстаг взяли. И он, видимо, дал команду: русский народ – ведущий, грузин – управляющий. Кто должен знамя водружать? Правильно, грузин и русский. И 2-го числа объявили, что над Рейхстагом водружено знамя 171-й Идрицко-Берлинской дивизии, стоп, она не Берлинская тогда была, Дрисская. Город такой есть – Дрисса. Так что знамя над Берлином официально водружала наша дивизия, но не наш полк.

http://topwar.ru/uploads/posts/2014-03/1394812358_vorovsky1.jpg
И.П. Воровский, май 2013-го года

А.С. А скажите, к пожару в Рейхстаге ваша группа причастна?
И.П.В. Да. Точно не помню, как было, но когда поднялись в атаку и началась арт-подготовка по Рейхстагу, это было уже часов шесть - пол седьмого утра, в это время вспыхнуло пламя внутри Рейхстага. Оказалось, что это огнемётчик такой, Зеленко, пробрался каким-то образом к дверям и из огнемёта зажёг макет Берлина. Там на первом этаже в холле Рейхстага был такой огромный макет Берлина из каких-то горючих материалов. Ну он его и подпалил. Но это было с левой стороны, с нашей стороны мы этого не видели. Зеленко, Миша Зеленко.

А.С. С союзниками сталкивались?
И.П.В. Да, на демаркационной линии. Они с той стороны стояли, мы - с. Ну, так, чтоб отношения тесными были, так я бы не сказал, но они были нормальными. Мы стояли на Эльбе. На этом участке перед нами стояли американцы и англичане.

А.С. Из Германии посылки домой отправляли, трофеи домой везли?
И.П.В. Нет. Командиры большие привозили. А малые, такие как я… Жена у меня перину, подушек привезла, ещё что-то там, сапоги хорошие, женские. А я? У меня всегда были синие брюки галифе, такие, по форме и хромовые офицерские сапоги. Вот и всё имущество. Из трофеев разве что пистолетик был, и тот не знаю куда делся.

А.С. Награды за войну у Вас какие?
И.П.В. У меня две «Красные звезды», «Отечественная война І-й и ІІ-й степени» – бои под Старой Русой, на Ловати, это первая Звезда, потом в Прибалтике – вторая Звезда, потом Отечественная война под Берлином… По-моему, за Зееловские высоты.

А.С. Как встречали дома после войны? Какое отношение к ветеранам было в Киеве?
И.П.В. Пошёл в райисполком, был такой на бульваре Шевченко. Был, там какой-то руководитель районный на счёт квартиры. Он мне сказал: «Квартир нет». Я говорю: «Но я ж всё же фронтовик. Ордена имеются». «Ну и что, ордена вы получили, Вы их носите». Я считаю, не очень хорошее было отношение. Если б сам не прокладывал себе путь, то…

А.С. А сейчас отношение какое к ветеранам?
И.П.В. Ну сейчас, я считаю, нормально. Только как-то сами по себе эти ветераны. Сейчас всё разделено. Те, которые после войны пришли, не воевали, а числятся, как участники войны, и те, кто участвовал. Ты много таких ещё знаешь, кроме меня, кто в боях участвовал? Нет. Потому что то, что называется бой, как я понимаю бой, это значит и ты стрелял, и в тебя стреляли, и ты отступал и ты заставлял отступать. Выжить очень тяжело. Сколько землянок мы вырыли, сколько окопов, сколько перенёсли всяких бед.

Ну, и смотри. Был приказ Жукова №06 от 30-го апреля о котором все знали [о том, что Рейхстаг взят 30.04.1945г], а везде писали, что Рейхстаг взят 02 мая. И что нам надо было делать? Мои бойцы Савенко и Ерёмин фактически первые прорвались к Рейхстагу, но ни я, ни выше стоящие не могли это доказывать. Я всего лишь старший лейтенант, да ещё и демобилизовали меня. А получилось это так, после войны из части послали меня в военную академию. В сентябре 45-го года в Штеттине была создана академия. Думал, всё-таки продолжу учёбу, стану профессиональным военным, а в академии меня медицинская комиссия забраковала, и меня сразу демобилизовали. Я был старшим лейтенантом по званию. Должность большая – зам. командира батальона, а звание маленькое. Мне, как отставнику, не положено было даже содержание, то есть меня отправили домой без содержания, без специальности, без хаты, без ничего. Если б меня не послали в академию, а оставили в части, я, может быть, дослужился бы там до капитана, или до майора, а майором, я уже пошёл бы не в запас, а в отставку, и получил бы какие-то деньги. А так, пришлось очень тяжело. Мне надо было думать, как быть дальше, идти работать на строительстве, идти пытаться как-то учиться. Где-то к зиме 46-47 года я сумел устроиться плотником на стройку, строился завод, который и сейчас есть, Королёва [з.-д им. С.П.Королёва – сейчас практически стоит]. Потом меня туда взяли в цех слесарем, и когда я уже освоил профессию слесаря, мне предложили пойти на ускоренные курсы Киевского политехнического института. Я окончил ускоренные курсы, и мне выдали диплом, что я являюсь специалистом-металлообработчиком. Так я и остался на заводе. Там до конца трудовой жизни и работал. На пенсию ушёл с этого завода. Когда от «Королёва» отделился завод «Электронмаш», то я пошёл на «Электронмаш», но потом опять вернулся обратно, поэтому я проработал практически на одном и том же заводе 40 лет.

Ты говоришь, ранения. Да были у меня ранения, резали меня. А сейчас, я интересовался, положено по уставу, если тяжёлое ранение, это значит, кости побиты у тебя были, и можно жёлтую полосочку такую одеть, а если лёгкое, то красную. Сколько я чудаков видел, которые по две, по три полоски на себя цепляют. А тут есть у нас один, так у него только орденов Красного Знамени три или четыре штуки. Я тут нашего главного районного ветерана спросил как-то, откуда. «Так это они», - говорит, - «все покупают».

А.С. Какую продукцию делал «Королёва»?
И.П.В. «Королёва» делал разные радиоприёмники, но основной продукцией были различные измерительные приборы.

А.С. Скажите, а если бы сейчас появился возле Вас Ваш бывший противник, как бы Вы к нему сейчас отнеслись?
И.П.В. Смотря, как бы он себя повёл. Если бы он осознавал, что он допустил ошибку, я, собственно говоря, не обращал бы внимания на то, что он немец. Лишь бы он не оскорблял меня, мою страну, моих погибших товарищей.

А.С. Ну что, спасибо Игорь Павлович.
И.П.В. Та не за что. Если б я умел говорить, тогда да. А так, не получается у меня.

0

18

Героический подвиг экипажа танка Т-28

http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-001.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-002.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-003.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-004.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-005.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-006.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-007.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-008.jpg
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-/geroiheskij-podvig-ekipaja-tanka-tnull28-0-009.jpg

+1

19

Терминатор из Красной Армии

Чудовищный случай имел место 13 июля 1941 года в окрестностях городка Песец (и число 13, и название населенного пункта – все совпало!), далее выдержка из приказа о награждении:

    «13 июля 1941 года из района Песец, красноармеец Овчаренко вез боеприпасы для 3-й пульроты, находясь от своего подразделения в 4-5 километрах. В этом же районе на красноармейца напали и окружили две автомашины в составе 50 германских солдат и 3-х офицеров. Выходя из машины германский офицер скомандовал красноармейцу поднять руки вверх, выбил из его рук винтовку и начал учинять ему допросы.
    У красноармейца Овчаренко в повозке лежал топор. Взяв этот топор, красноармеец отрубил голову германскому офицеру, бросил три гранаты вблизи стоящей машины. 21 германский солдат был убит, остальные в панике бежали. Вслед за раненым офицером, Овчаренко с топором в руках преследовал его и в огороде м. Песец, поймал его и отрубил ему голову. 3-й офицер сумел скрыться.
    Тов. Овчаренко не растерялся, забрал у всех убитых документы, у офицеров карты, планшеты, схему, записи и предоставил их в штаб полка. Повозку с боеприпасами и продуктами доставил вовремя своей роте…»

http://s9.uploads.ru/t/Rxmay.jpg

Как это могло произойти

Несмотря на свою кажущуюся невероятность и странное название населенного пункта, это, скорее всего, реальная история: арийцы-юберменши утратили бдительность и действительно получили по заслугам. Пятьдесят нацистов - явное преувеличение, вместимость "Ганомага" 10…12 уродов, вместе с экипажем. Если грузовик, то поболее, человек 15 в одном... В действительности было 20-30 чудаков на букву М. Видят - едет телега с одним недочеловеком. Остановились, айн официрен пошел допрашивать русского монгола, или скорее всего, просто решил поиздеваться (что он хотел узнать у него? как пройти в библиотеку?), остальные вылезли кто по-нужде, кто попить, кто голову проветрить. И, по ходу дела, пролаяли момент Достоевщины, когда их слишком говорливому офицеру засадили томагавком промеж глаз. Понятно, что Овчаренко голову офицеру не снес, не самурай поди, скорее всего, просто зарубил, как Раскольников бабушку.
Топор - не винтовка, выстрела не слышно, а если Овчаренко еще и удачно засадил, то фашист и ахнуть не успел. Возню возле тележки камрады убиенного могли расценить, как выдачу порции оплеух нерасторопному красноармейцу. А может и вообще в их сторону не смотрели, ведь не кавалерийскую же дивизию встретили, а одного помятого и смертельно усталого Санчо Пансу. Если кто-то и смотрел, то 100 % оторопел от увиденного, тогда еще фильм "Рембо" не сняли и такие 3D-эффекты были в новинку: "Что же это за беспредел!? Ни слова не сказал, сразу топором в табло".
Наш боец, устранив помеху справа, хватает три гранаты из повозки и швыряет в сторону немецкого пикника на обочине. Представьте себе, сидите вы июльским днем в компании нормальных поцанов с правильного района, ваш друган ушел ботаника морщить и тут перед вами падает граната. Неизвестно, что пронеслось в сей момент в головах ошарашенных нацистов, можно лишь предположить:
а) Доннерветер! («Черт побери!!!»)
б) Ааа, засада, их там много!
в) Однако странно в этой варварской стране лимоны выглядят….
Что бы они там не думали, рвануло страшно. Немцы, кто так, кто по-частям попадали на землю. Наверняка, ни один из фашистов и представить себе не мог, что какое-то «забитое дитя Востока» (определение братьев-славян по Геббельсу) ТАК обидится на простой вопрос: "Есть чо? А если найду?"
Финал закономерен: кого из фрицев убило, кто убежал. Кроме одного офицера, которому не хватило впечатлений, и он решил проверить, может ли он быстро бегать с наполовину оторванной задницей. Наш герой догнал немецкого параолимпийца и сделал его, как Папа Карло Буратину. Все правильно сделал - зачем бегать по огородам населенного пункта Песец, ведь не ты брюкву сажал, не тебе ее вытаптывать.
Далее вступают в действии законы драматургии: в живых остался только один. После учиненной кровавой бани красноармеец Овчаренко собрал зачетные трофеи и поехал дальше по своим делам, которых у него было не мало, в отличие от немецких раздолбаев, которые мотались с неясными целями в местах, где им не рады.

Гвозди бы делать из этих людей ... не было крепче бы в мире гвоздей
Овчаренко Дмитрий Романович - ездовой пулемётной роты 389-го стрелкового полка 176-й стрелковой дивизии 9-й армии Южного фронта, красноармеец.
Родился в 1919 году в селе Овчарово ныне Троицкого района Луганской области Украины в крестьянской семье. Украинец. Окончил 5 классов. Работал в колхозе.
В Красной Армии с 1939 года. Участник Великой Отечественной войны с 1941 года.
Ездовой пулемётной роты 389-го стрелкового полка (176-я стрелковая дивизия, 9-я армия, Южный фронт) красноармеец Дмитрий Овчаренко отличился в оборонительных боях в районе столицы Молдавии – города Кишинёва.
13 июля 1941 года при доставке боеприпасов в роту бесстрашный воин вступил в бой с группой гитлеровцев. Проявив отвагу и находчивость, он гранатами и в рукопашной схватке уничтожил свыше двадцати солдат и офицеров противника. Боеприпасы были доставлены в роту своевременно.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 ноября 1941 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистским захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм красноармейцу Овчаренко Дмитрию Романовичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».
Не довелось мужественному бойцу дожить до светлого Дня Победы… В боях за освобождение Венгрии Д.Р. Овчаренко был смертельно ранен. Скончался в госпитале от ран 28 января 1945 года.
Вечная Память! Прости нас, Дмитрий Романович, за то, что мы не такие....

http://s9.uploads.ru/t/K3tqW.jpg

0

20

Подвиг Константина Чеховича

Подвиг Константина Чеховича и одна из крупнейших диверсий Второй мировой войны.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-001.jpg
В 1943 году Константина Чеховича, жившего в оккупированном фашистами Порхове (Псковская область), пригласили на работу администратором в местный кинотеатр — тщательно охраняемое здание, где располагалась штаб–квартира СД (службы безопасности), спортзал для немецких солдат, а в подвале были обустроены камеры для пыток.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-002.jpg
Подготовка взрыва началась в конце октября. От партизан он получил около 60 кг взрывчатки, которую он погрузил на повозку.

Из деревни Радилово выехала телега со смертельным грузом. Взрывчатка была аккуратно спрятана под корзинками с яблоками и ягодами. На повозке сидели сестры Васильевы, за ними следом, на велосипеде, ехал сам Чехович.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-003.jpg
По легенде, корзинки с урожаем направлялись в Порхов, чтобы там обменять их на крупу. Перед самым городом повозку останавливает немецкий солдат.
— Дайте, — говорит, — попробую ваших фруктов.
К слову, сестры Васильевы даже не догадывались о том, ЧТО прячется в повозке. А когда солдат откусил яблоко, то лицо его перекосилось. Яблоки пропитались толом и стали горькими. Но вкус взрывчатки фашисту был незнаком, поэтому он пропустил повозку.

Благодаря своему статусу Константин мог приходить на работу раньше остальных. Сначала он проносил тол под одеждой, по чуть–чуть, но потом понял, что такими темпами у него уйдет несколько месяцев. Поэтому к делу он подключил Евгению Васильеву — сестра его жены была трудоустроена в кинотеатр уборщицей. Каждый день она проносила по несколько брикетов в ведрах с грязной водой и тряпкой.

Саперский опыт Константина Чеховича подсказывал ему, как правильно расположить взрывчатку. Тол укладывался очень глубоко в пол, вся галерка (где должны были сидеть офицеры СС) была упакована в четыре ряда. Для запуска механизма Чехович использовал детонаторы и часы.
Время Х — 6 ноября, суббота. Однако 5 ноября без объяснения причин немецкий комендант закрывает кинотеатр. По некоторым данным, немцы все–таки что–то заподозрили и даже стали вскрывать пол, но… ничего не нашли. Потому что тол, как мы помним, был уложен очень глубоко…
Решили, что перестраховались. И вот уже 13 ноября на кинотеатре появилось объявление: сегодня в здании пройдет заседание офицеров вертмахта, а после — показ кинофильма «Трукса» (артисты цирка). Начало киносеанса — в 19 часов. Чехович ставит будильник–детонатор на 20 часов ровно…
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-004.jpg
Черно–белая немецкая кинолента рассказывает о закулисном мире цирка, где молодой и способный циркач–канатоходец удачно копирует уже знаменитого своего коллегу по профессии — канатоходца Труксу. Но он не имеет знаменитого имени и вынужден выступать в захудалых цирках. Желающих насладиться искусством собирается много, в проходах ставят дополнительные стулья…

В результате взрыва стена кинотеатра, выходящая на Шелонь, рухнула полностью. Нетронутыми остались только подвалы, где пытали русских. Жертвами взрыва стали более 700 человек, среди них 2 (!) генерала, более 40 высших офицеров вермахта, не говоря уже о низших чинах. Сами немцы были в шоке: руководству в Берлине они доложили о 350 погибших. Именно столько гробов было заказано у порховских мастеров. В каждый гроб немцы клали по два–три трупа.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-005.jpg
Врыв кинотеатра в Порхове — одна из самых успешных диверсий за всю историю Великой Отечественной войны. К сожалению, для жителей города это обернулось массовыми репрессиями: узнав о теракте, Гитлер приказал стереть с лица земли все население Порхова.

Сам Чехович сразу же после взрыва бежал в Ленинград. Его причастность к теракту определили по часам-ходикам, которые он использовал при взрыве. В 1944-м он забирает свою семью из Порхова и уезжает в Одессу. Там он и жил до самой своей кончины в 1998 году.

Все это время у руководства страны и мысли не возникает о том, чтобы наградить Чеховича за его подвиг. По мнению многих, он был предателем, и всё — из-за двухнедельного пребывания в немецком плену. Когда военные предложили Лаврентию Берии наградить одесского сапера званием Героя Советского Союза, тот лишь отмахнулся: «Пусть скажет спасибо, что вообще живой».
Но справедливость, как и хороший кинематограф, все-таки существует. Спустя 70 лет на здании того самого кинотеатра появится мемориальная доска.
http://copypast.ru/fotografii/v_proshloe/podvig-konstantina-hehoviha-0-/podvig-konstantina-hehoviha-0-006.jpg

0

21

Дело как раз и происходило в Белоруссии. Лето 1944 года. Через спалённое село, наступая на пятки продвигающейся армии, шла батарея МЗА. 37-мм зенитные пушки держали тогда самый опасный диапазон высот - 2,0 - 3,0 км, надёжно прикрывая переправы, аэродромы и другие важные объекты.
Короткий привал на развалинах деревни. Слава Богу - колодец цел. Времени - едва набрать фляжки и перемотать портянки. Единственная живая душа щурилась на солнце на останках сгоревшего сруба. И этой душой был рыжий котенок. Люди или давно погибли, или ушли, от греха подальше.
Пожилой старшина, докуривая цигарку, долго смотрел на котенка, а потом взял его и посадил на облучёк. Накормил остатком обеда, нарёк кота Рыжиком и объявил его седьмым бойцом расчета. С намёком на будущую славу уничтожителя мышей и прочей непотребности в местах расположения, а особенно - в землянках. Безусый лейтенант тоже не возражал, так Рыжик и прижился на батарее. К зиме вырос в здорового рыжего котяру.
Во время налетов вражеской авиации Рыжик исчезал, неизвестно куда и появлялся на свет только тогда, когда зачехлят пушки. Тогда же за котом и была отмечена особо ценная особенность. А особенность эту заметил наш старшина - за полминуты до налета (и перед тем, как смыться) Рыжик глухо рычал в ту сторону, с которой появятся вражеские самолеты. Все выходило так, что его дом, был по ошибке или целеустремленно разбомблен немецкой авиацией. И звук, несущий смерть, он запомнил навсегда.
Такой слух оценила и вся батарея. Результативность отбоя редеющих атак противника выросла на порядок, ровно, как и репутация Рыжика. В морду получил сразу связист полка, попытавшийся пнуть сапогом животное, путавшееся у него под ногами.
Во время войны никому не приходило в голову послать в действующую часть инспектора по чистоте подворотничков и зелёности травы, по этой причине Рыжик и дожил до апреля 45 года, до своего звездного часа.
В конце апреля батарея отдыхала. Война отгремела и шла к концу. За последними фрицами в воздухе шла настоящая охота, поэтому, батарея МЗА ПВО просто наслаждалась весенним солнышком и Рыжик дрых на свежем воздухе, исключая законное время приема пищи.
Но вот, айн секунд, и Рыжик просыпается, даёт шерсть дыбом, требует внимания и недобро рычит строго на восток. Невероятная ситуация: на Востоке Москва и прочий тыл. Но народ служивый и доверяет инстинкту самосохранения . 37-миллиметровку можно привести в боевое положение из походного за 25-30 сек. А в данном статичном случае - за 5-6 секунд.
Тишина, стволы, на всякий случай наведены на восток. Верим коту и ждём…
С дымным шлейфом появляется наш ястребок. За ним висит, на минимальной дистанции - FW-190. Батарея вклинилась двойной очередью и Фокер, без лишних телодвижений воткнулся в землю за 500 -700 м от наших позиций. Ястребок на развороте качнул с крыла на крыло и ушел на посадку, благо, здесь все базы рядом - 10-15 км.

На следующий день пришла машина, полная гостей и привезла лётчика - грудь в орденах, растерянный вид и чемодан с подарками. На лице написано - кому сказать спасибо? Говорит - как вы догадались, что мне нужна помощь, да так оперативно? Да, чтоб так точно в цель? Я вот вам, в благодарность привез, спирт, сало, портсигар и прочие подарки.

Мы киваем на Рыжика - ему скажи спасибо! Лётчик, думает, что его разыгрывают. И старшина рассказывает длинную версию истории, вы её уже прочитали.

К его чести, на следующий день лётчик вернулся с двумя кг свежей печёнки для Рыжика.
Этот лётчик даже думал что кота зовут Радар, но нет - его уже звали Рыжик, переименовывать не стали.
В июне 45-ого часть была расформирована, все отправились по домам. А кота забрал с собой в деревню старшина-белорус, справедливо рассудив что раз кота в Белоруссии подобрали - то и жить ему там после войны. Говорят в деревне, откуда старшина был родом, до сих пор живут потомки этого кота - все огненно-рыжие.

+1

22

История про Суперовчаренко впечатляет!!
Понятно, что конечно не мог товарищ просто сп...ть у купающихся немцев (июль месяц на дворе) или собрать с трупов ранее погибших, не похороненных солдат их документы, а непременно всех их порешил. И офицерьё порубал, и двадцать человек гранатами замочил (хотя должен был первым в той ситуации от этих гранат и погибнуть). И деловито по-хозяйски часа два наверно документы у трупов из карманов выворачивал, а оставшиеся тридцать немцев побросав оружие на него издалека в ужасе смотрели, хотя каждый из них его раз десять с почтительного расстояния пристрелить нашего героя мог (тот же третий офицер из штатного люгера). Но что с них фашистов взять? У них же не было ни родины, ни Сталина.
Правда головы немецие офицерские  в телегу (для вещдоков) он положить забыл. Или просто из-за своей интеллигентности мараться не стал.
Немудренно, что Рябышева после таких представлений в конце концов даже из командармов попёрли.:)

Отредактировано duc de Richelieu (2014-05-18 04:07:20)

0

23

Обрывки.. И выдержки.. Великая Отечественная война  (7 фото)
Сталинград – это ад на земле, Верден, красный Верден, с новым вооружением. Мы атакуем ежедневно. Если нам удаётся утром занять 20 метров, вечером русские отбрасывают нас обратно.
___
Ефрейтор - Вальтер Опперман.
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/82e9afb1ded7.jpg
Неделю назад из плена сбежали 15 русских солдат. Погоня загнала их в полуразрушенный дот. На предложение поднять руки и сдаться они ответили пулеметным огнем - в доте еще оставались пулеметы и боеприпасы. До вечера наши солдаты пытались уничтожить русских, но те оказались слишком живучи, а дот - еще крепким. Утром артиллеристы подвели на прямую наводку зенитное орудие , но это не принесло большой пользы - дот устоял , а русские огрызались огнем.
Мы понесли большие потери. Только к вечеру второго дня двое наших саперов подобрались поближе и огнеметами выжгли внутренности блиндажа. И тут оттуда выскочили два огненных факела, двое русских солдат, горевших заживо, - с винтовками наперевес они пошли на нас, стреляя на ходу , они сделали всего несколько шагов и упали .
Воевать с таким врагом невозможно - русские бьются до последнего, пока еще живы.
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/c8dc6240f125.jpg
Нормандия, 1944 год.
Я направил свою колонну Шерманов прямо на прятавшийся недалеко танк Тигр.
Tигр уничтожил " 7 " Шерманов из моей роты, прежде чем отступил. Мы вели огонь бронебойными и противотанковыми фугасными снарядами прямо по лобовой броне Тигра с расстояния всего 100 метров. Ни один из них не пробил его лобовую броню.
___
Командир английского броне-батальона
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/3ad_schevenhutte_441wtex0nhjb34kog8wwsw4gk4oejcuplo1l0oo0sk8c40s8osc4th.jpg
" Над моим окопом пролетел огромный ком земли и какой-то темный предмет. Инстинктивно я прижал голову к коленям и сильнее вжался в дно своей ячейки. Через миг что-то глухо ударилось, свалившись в грязь рядом со мной. Я резко дернулся назад, охваченный ужасом. Это были изуродованные останки моего товарища, занимавшего соседнюю ячейку туловище с оторванными конечностями. Осколки превратили в дрожащее кровавое месиво его грудную клетку, шею и лицо. Но его рот, который, как ни удивительно, ничуть не пострадал, вдруг начал издавать гортанные стоны и заговорил, словно из другого мира:
— Что со мной не так? Что случилось? Почему так неожиданно стало темно? Почему я не чувствую своего тела?
Искореженные обрубки его рук и ног, оторванных по самые бедра, беспомощно дергались.
— Помогите, помогите мне, пожалуйста! — слова его мольбы звучали со странным булькающим звуком.
Меня охватила паника. На грани истерики я вжался в стену окопа, чтобы не касаться изувеченного тела. Парализованный, не в силах сдвинуться с места, я не мог отвести глаз от умирающего, который пронзительно заорал:
— Я ослеп, ааа-а-а, ослеп, ааа-а-а! Где мои руки? Ааа-а! — конвульсивно дергаясь, туловище начало ворочаться в грязи.
Я подумал, что сойду с ума, и вдруг весь задрожал. Я начал мысленно орать: «Боже, дай ему умереть! Проклятие, проклятие, дай ему умереть! Ну почему он не умрет?!» Мой смертельно раненный товарищ кричал все громче, и, наконец, с диким воем «Аааааа-а-а!» искореженные обрубки туловища в последний раз конвульсивно дернулись и затихли навсегда".
© Немецкий снайпер - Йозеф Аллербергер.
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/7528.jpg 
11 апреля 1944 года был освобожден город Керчь.
О тяжести и ожесточенности боев свидетельствует тот факт, что за это время 146 человек были удостоены звания Героя Советского Союза, а 21 воинская часть — звания "Керченская".
11 апреля 1944 года Керчь была окончательно освобождена в ходе общего наступления советской армии, численность мирного населения многотысячного города на тот момент составляла 30 человек.
Всего на Керченском плацдарме сложили головы более 254 тысяч советских воинов.
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/0_6fa0e_fc199184_xl.jpg
Без поддержки пехоты мы были почти беззащитны перед русской пехотой. Время от времени мы били по заборам осколочно-фугасными. Никакого видимого результата это не давало, и стреляли мы больше для укрепления собственного духа. Внезапно раздался оглушительный, резкий грохот. В нас попали. Учитывая, что вокруг было множество русских, вылезать из танка было бы самоубийством. Однако двигатель продолжал работать, а башня все еще ворочалась. Я вызвал по радио Штольмайера, шедшего сразу следом за мной, и спросил, что случилось. Тот сухо ответил:
- Я сбил с твоего танка русского осколочно-фугасным. Он чуть не подпалил тебя " коктейлем Молотова ".
- Можно было сделать это и из пулемета!
- Пулемет заклинило, а медлить я не мог. Пришлось стрелять осколочно-фугасным.
_____
© Унтерштурмфюрер СС Рудольф фон Риббентроп, командира танка Pz IV.
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/124293b.jpg
Когда в нашей деревне объявили о начале мобилизации, вся молодежь дружно побежала записываться добровольцами, некоторые даже приписывали себе пару лет, чтобы попасть на фронт. Нам дали два часа на то, чтобы собраться и взять с собой самое необходимое. Никогда не забуду ту атмосферу, что царила, когда нас погружали в грузовики. Женщины плакали, а мы, молодые парни, лишь улыбались и шутили. Мой сосед Федя обнял свою маму и сказал: "Мамуля, через месяц вернусь, разгромлю фашистов и обратно приеду, по хозяйству помогать тебе", один парень даже гордо заявил своей возлюбленной: "Жди меня через пару недель, я тебе кости Гитлера в мешке привезу".
Никто из нас и подумать не мог, что этот ад продлится целых четыре года.
__
Неизвестный Советский солдат
http://tn.new.fishki.net/26/upload/post/201404/23/1263217/504.jpg

0

24

ПОТРЯСАЮЩАЯ ИСТОРИЯ!

Это серое, ничем не примечательное здание на Старой площади в Москве редко привлекало внимание проезжающих мимо. Настоящее зрелище ожидало их после поворотов направо и трех минут езды – собор Василия Блаженного, Красная площадь и, конечно же, величественный и легендарный Кремль. Все знали – одна шестая часть земной суши, именуемая СССР, управлялась именно отсюда.
Все немного ошибались.
Нет, конечно же, высокие кабинеты были и в Кремле, но, по- настоящему рулили Советской империей те, кто помещался в том самом сером здании на Старой площади – в двух поворотах и трех минутах езды.
И именно здесь помещался самый главный кабинет страны, кабинет генерального секретаря ЦК КПСС, и в данный исторический момент, а именно ранней весной 1966 года, в нем хозяйничал Леонид Брежнев.
Сегодня в коридорах этого серого здания царила непривычная суета. Можно даже сказать – переполох. Понукаемая нетерпеливыми окриками генсека, партийно-чиновничья рать пыталась выполнить одно-единственное, но срочное задание.
Найти гражданина СССР Армеда Мишеля.
Всё началось с утра. Генсеку позвонил взволнованный министр иностранных дел и в преддверии визита в СССР президента Французской Республики генерала Шарля де Голля доложил следующее. Все службы к встрече готовы. Все мероприятия определены. Час назад поступил последний документ – от протокольной службы президента Франции, и это тоже часть ритуала, вполне рутинный момент. Но один, третий по счету, пункт протокола вызвал проблему. Дело в том, что высокий гость выразил пожелания, чтобы среди встречающих его в Москве, причем непосредственно у трапа, находился его ДРУГ и СОРАТНИК (именно так) Армед Мишель (смотри приложенную фотографию), проживающий в СССР.

http://zamok.druzya.org/uploads/monthly_07_2014/post-4-1404666667_thumb.jpg

-Ну и что? – спокойно спросил генсек. – В чем проблема-то?
-Нет такого гражданина в СССР, - упавшим голосом ответствовал министр. – Не нашли, Леонид Ильич.
-Значит, плохо искали, - вынес приговор Брежнев.
После чего бросил трубку, нажал какую-то кнопку и велел поискать хорошо.
В первые полчаса Армеда Мишеля искали единицы, во вторые полчаса – десятки.
Спустя еще три часа его искали уже тысячи. Во многих похожих зданиях. В республиках, краях и областях.
И вскоре стало ясно: Армед Мишель – фантом.
Ну не было, не было в СССР человека с таким именем и фамилией. Уж если весь КГБ стоит на ушах и не находит человека, значит его просто нет. Те, кто успел пожить в СССР, понимают – о чем я.
Решились на беспрецедентное – позвонили в Париж и попросили повторить 3-й пункт протокола.
Бесстрастная лента дипломатической связи любезно повторила – АРМеД МИШЕЛЬ.
Забегая вперед, замечу – разумеется, французский лидер не мог не знать, под какими именно именем и фамилией проживает в СССР его друг и соратник. Он вполне намеренно спровоцировал эти затруднения. Это была маленькая месть генерала. Не за себя, конечно. А за своего друга и соратника.
А на Старой площади тем временем назревал скандал. И во многих других адресах бескрайнего СССР – тоже.
И тут мелькнула надежда. Одна из машинисток серого здания не без колебаний сообщила, что года три назад ей, вроде, пришлось ОДИН раз напечатать эти два слова, и что тот документ предназначался лично Никите Хрущеву – а именно он правил СССР в означенном 1963-м году.
Сегодня нажали бы на несколько кнопок компьютера и получили бы результат.
В 66-м году десятки пар рук принялись шерстить архивы, но результата не получили.
Параллельно с машинисткой поработали два узко профильных специалиста. И она вспомнила очень существенное – кто именно из Помощников Хрущева поручал ей печатать тот документ. (Это была очень высокая должность, поэтому Помощники генсеков писались с большой буквы).
По игре случая этот самый Помощник именно сегодня отрабатывал свой последний рабочий день в этой должности.
Пришедший к власти полтора года назад Брежнев выводил хрущевские кадры из игры постепенно, и очередь этого Помощника наступила именно сегодня.
Ринулись к помощнику, который ходил по кабинету и собирал свои вещи. Помощник хмуро пояснил, что не работал по этому документу, а лишь выполнял поручение Хрущева, и только тот может внести в это дело какую-то ясность. Помощнику предложили срочно поехать к Хрущеву, который безвыездно жил на отведенной ему даче. Помощник категорически отказался, но ему позвонил сам генсек и намекнул, что его служебная карьера вполне может претерпеть еще один очень даже интересный вираж.
Спустя два часа Помощник сидел в очень неудобной позе, на корточках, перед бывшим главой компартии, который что-то высаживал на огородной грядке. Вокруг ходили плечистые молодые люди, которые Хрущева не столько охраняли, сколько сторожили.
72-х летний Хрущев вспомнил сразу. Ну, был такой чудак. Из Азербайджана. Во время войны у французов служил, в партизанах ихних. Так вот эти ветераны французские возьми и пошли ему аж сто тысяч доллАров. (Ударение Хрущева – авт.). А этот чудак возьми и откажись. Ну, я и велел его доставить прямо ко мне. И прямо так, по партийному ему сказал: нравится, мол, мне, что ты подачки заморские не принимаешь. Но, с другой стороны, возвращать этим капиталистам деньги обидно как-то. А не хочешь ли ты, брат, эту сумму в наш Фонд Мира внести? Вот это будет по-нашему, по-советски!
-И он внес? – спросил Помощник.
-Даже кумекать не стал, - торжествующе сказал Хрущев. – Умел я все ж таки убеждать. Не то, что нынешние. Короче, составили мы ему заявление, обедом я его знатным угостил, за это время нужные документы из Фонда Мира привезли, он их подписал и вся недолга. Расцеловал я его. Потому как, хоть и чудак, но сознательный.
Помощник взглянул на часы и приступил к выполнению основной задачи.
- Так это ж кличка его партизанская была, - укоризненно пояснил Хрущев. – А настоящее имя и фамилия у него были – без пол литра не то, что не запомнишь – не выговоришь даже.
Помощник выразил сожаление.
А Хрущев побагровел и крякнул от досады.
- А чего я тебе про Фонд Мира талдычу? Финансовые документы-то не на кличку ведь составляли! – Он взглянул на своего бывшего Помощника и не удержался. – А ты, я смотрю, как был мудак мудаком, так и остался.
Спустя четверть часа в Фонде Мира подняли финансовую отчетность.
Затем пошли звонки в столицу советского Азербайджана – Баку.
В Баку срочно организовали кортеж из нескольких черных автомобилей марки «Волга» и отрядили его на север республики – в город Шеки. Там к нему присоединились авто местного начальства. Скоро машины съехали с трассы и по ухабистой узкой дороге направились к конечной цели – маленькому селу под названием Охуд.
Жители села повели себя по-разному по отношению к этой автомобильной экспансии. Те, что постарше, безотчетно испугались, а те, что помладше, побежали рядом, сверкая голыми пятками.
Время было уже вечернее, поэтому кортеж подъехал к небольшому скромному домику на окраине села – ведь теперь все приехавшие знали, кого именно искать.
Он вышел на крыльцо. Сельский агроном (рядовая должность в сельскохозяйственных структурах – авт.) сорока семи лет от роду, небольшого роста и, что довольно необычно для этих мест, русоволосый и голубоглазый.
Он вышел и абсолютно ничему и никому не удивился. Когда мы его узнаем поближе, мы поймем, что он вообще никогда и ничему не удивляется – такая черта натуры.
Его обступили чиновники самого разного ранга и торжественно объявили, что агроном должен срочно ехать в Баку, а оттуда лететь в Москву, к самому товарищу Брежневу. На лице агронома не дрогнул ни один мускул, и он ответил, что не видит никакой связи между собой и товарищем Брежневым, а вот на работе – куча дел, и он не может их игнорировать. Все обомлели, вокруг стали собираться осмелевшие сельчане, а агроном вознамерился вернуться в дом. Он уже был на пороге, когда один из визитеров поумнее или поинформированнее остальных, вбросил в свою реплику имя де Голля и связно изложил суть дела.
Агроном повернулся и попросил его поклясться.
Тот поклялся своими детьми.
Этой же ночью сельский агроном Ахмедия Джебраилов (именно так его звали в миру), он же один из самых заметных героев французского Сопротивления Армед Мишель вылетел в Москву.
С трапа его увезли в гостиницу «Москва», поселили в двухкомнатном номере, дали на сон пару часов, а утром увезли в ГУМ, в двухсотую секцию, которая обслуживала только высшее руководство страны, и там подобрали ему несколько костюмов, сорочек, галстуков, обувь, носки, запонки, нижнее белье, плащ, демисезонное пальто и даже зонтик от дождя. А затем все-таки повезли к Брежневу.
Генсек встретил его, как родного, облобызал, долго тряс руку, сказал несколько общих фраз, а затем, перепоручив его двум «товарищам», посоветовал Ахмедие к ним прислушаться.
«Товарищи» препроводили его в комнату с креслами и диванами, уселись напротив и предложили сельскому агроному следующее. Завтра утром прибывает де Голль. В программу его пребывания входит поездка по стране.
Маршрут согласован, но может так случиться, что генерал захочет посетить малую родину своего друга и соратника – село Охуд. В данный момент туда проводится асфальтовая дорога, а дополнительно предлагается вот что (на стол перед Ахмедией легла безупречно составленная карта той части села, где находился его домик). Вот эти вот соседские дома (5 или 6) в течение двух суток будут сравнены с землей. Живущих в них переселят и поселят в более благоустроенные дома. Дом агронома наоборот – поднимут в два этажа, окольцуют верандой, добавят две пристройки, а также хлев, конюшню, просторный курятник, а также пару гаражей – для личного трактора и тоже личного автомобиля. Всю эту территорию огородят добротным забором и оформят как собственность семьи Джебраиловых. А Ахмедие нужно забыть о том, что он агроном и скромно сообщить другу, что он стал одним из первых советских фермеров. Все это может быть переделано за трое суток, если будет соблюдена одна сущая мелочь (на этом настоял Леонид Ильич), а именно – если Ахмедия даст на оное свое согласие.
Агроном их выслушал, не перебивая, а потом, без всякой паузы, на чистом русском языке сказал:
-Я ничего не услышал. А знаете – почему?
-Почему? – почти хором спросили «товарищи».
-Потому что вы ничего не сказали, - сказал Ахмедия.
«Товарищи» стали осознавать сказанное, а он встал и вышел из комнаты.
Встречающие высокого гостя, допущенные на летное поле Внуково-2, были поделены на две группы. Одна – высокопоставленная, те, которым гость должен пожать руки, а другая «помельче», она должна была располагаться в стороне от трапа и махать гостю руками. Именно сюда и задвинули Ахмедию, и он встал – с самого дальнего края. Одетый с иголочки, он никакой физической неловкости не ощущал, потому что одинаково свободно мог носить любой род одежды – от военного мундира до смокинга и фрачной пары, хотя последние пятнадцать лет носил совершенно другое.
Когда высокая, ни с какой другой несравнимая, фигура де Голля появилась на верхней площадке трапа, лицо Ахмедии стало покрываться пунцовыми пятнами, что с ним бывало лишь в мгновения сильного душевного волнения – мы еще несколько раз встретимся с этим свойством его физиологии.
Генерал сбежал по трапу не по возрасту легко. Теплое рукопожатие с Брежневым, за спинами обоих выросли переводчики, несколько общих фраз, взаимные улыбки, поворот генсека к свите, сейчас он должен провести гостя вдоль живого ряда встречающих, представить их, но что это? Де Голль наклоняется к Брежневу, на лице генерала что-то вроде извинения, переводчик понимает, что нарушается протокол, но исправно переводит, но положение спасает Брежнев. Он вновь оборачивается к гостю и указывает ему рукой в сторону Ахмедии, через мгновение туда смотрят уже абсолютно все, а де Голль начинает стремительное движение к другу, и тот тоже – бросается к нему. Они обнимаются и застывают, сравнимые по габаритам с доном Кихотом и Санчо Панса. А все остальные, - или почти все, - пораженно смотрят на них.
Ахмедию прямо из аэропорта увезут в отведенную де Голлю резиденцию – так пожелает сам генерал. Де Голль проведет все протокольные мероприятия, а вечернюю программу попросит либо отменить либо перенести, ибо ему не терпится пообщаться со своим другом.
Де Голль приедет в резиденцию еще засветло, они проведут вместе долгий весенний вечер.
Именно эта встреча и станет «базовой» для драматургии будущего сценария. Именно отсюда мы будем уходить в воспоминания, но непременно будем возвращаться обратно.
Два друга будут гулять по зимнему саду, сидеть в уютном холле, ужинать при свечах, расстегнув постепенно верхние пуговицы сорочек, ослабив узлы галстука, избавившись от пиджаков, прохаживаться по аллеям резиденции, накинув на плечи два одинаковых пледа и при этом беседовать и вспоминать.
Воспоминания будут разные, - и субъективные, и авторские, - но основной событийный ряд сценария составят именно они.
Возможно, мы будем строго придерживаться хронологии, а может быть и нет. Возможно, они будут выдержаны в едином стилистическом ключе, а может быть и нет. Всё покажет будущая работа.
А пока я вам просто и вкратце перечислю основные вехи одной человеческой судьбы. Если она вызовет у вас интерес, а может и более того – удивление, то я сочту задачу данной заявки выполненной.
Итак, судите сами.

Повторяю, перед вами – основный событийный ряд сценария.
Вы уже знаете, где именно родился и вырос наш герой. В детстве и отрочестве он ничем кроме своей внешности, не выделялся. Закончил сельхозтехникум, но поработать не успел, потому что началась война.
Записался в добровольцы, а попав на фронт, сразу же попросился в разведку.
- Почему? – спросили его.
- Потому что я ничего не боюсь. – ответил он, излучая своими голубыми глазами абсолютную искренность.
Его осмеяли прямо перед строем.
Из первого же боя он вернулся позже всех, но приволок «языка» - солдата на голову выше и в полтора раза тяжелее себя.
За это его примерно наказали – тем более, что рядовой немецкой армии никакими военными секретами не обладал.
От законных солдатских ста грамм перед боем он отказался.
- Ты что –вообще не пьешь? - поинтересовались у него.
- Пью – ответил он. – Если повод есть.
Любви окружающих это ему не прибавило.
Однажды его застали за углубленным изучением русско- немецкого словаря.
Реакция была своеобразная:
- В плен, что ли, собрался?
- Разведчик должен знать язык врага. – пояснил он.
-Но ты же не разведчик.
- Пока. – сказал он.
Как- то он пересекся с полковым переводчиком и попросил того объяснить ему некоторые тонкости немецкого словосложения, причем просьбу изложил на языке врага. Переводчик поразился его произношению, просьбу удовлетворил, но затем сходил в штаб и поделился с нужными товарищами своими сомнениями. Биографию нашего героя тщательно перелопатили, но немецких «следов» не обнаружили. Но, на всякий случай, вычеркнули его фамилию из списка представленных к медали.
В мае 1942 года в результате безграмотно спланированной военной операции, батальон, в котором служил наш герой, почти полностью полег на поле боя. Но его не убило. В бессознательном состоянии он был взят в плен и вскоре оказался во Франции, в концлагере Монгобан. Знание немецкого он скрыл, справедливо полагая, что может оказаться «шестеркой» у немцев.

Почти сразу же он приглянулся уборщице концлагеря француженке Жанетт. Ей удалось уговорить начальство лагеря определить этого ничем не примечательного узника себе в помощники. Он стал таскать за ней мусор, а заодно попросил её научить его французскому языку.
- Зачем это тебе? – спросила она.
- Разведчик должен знать язык союзников. – пояснил он.
- Хорошо. – сказала она. – Каждый день я буду учить тебя пяти новым словам.
-Двадцать пяти. – сказал он.
- Не запомнишь. – засмеялась она.
Он устремил на неё ясный взгляд своих голубых глаз.
- Если забуду хотя бы одно – будешь учить по-своему.
Он ни разу не забыл, ни одного слова. Затем пошла грамматика, времена, артикли, коих во французском языке великое множество, и через пару месяцев ученик бегло болтал по-французски с вполне уловимым для знатоков марсельским выговором (именно оттуда была родом его наставница Жанетт)
Однажды он исправил одну её стилистическую ошибку, и она даже заплакала от обиды, хотя могла бы испытать чувство гордости за ученика – с женщинами всего мира иногда случается такое, что ставит в тупик нас, мужчин.
А потом он придумал план – простой, но настолько дерзкий, что его удалось осуществить.
Жанетт вывезла его за пределы лагеря – вместе с мусором. И с помощью своего племянника отправила в лес, к «маки» (французским партизанам – авт.)
Своим будущим французским друзьям он соврал лишь один – единственный раз. На вопрос, кем он служил в советской армии, он ответил, не моргнув ни одним голубым глазом:
- Командиром разведотряда.
Ему поверили и определили в разведчики – в рядовые, правда. Через четыре ходки на задания его назначили командиром разведгруппы. Ещё спустя месяц, когда он спустил под откос товарняк с немецким оружием, его представили к первой французской награде. Чуть позже ему вручили записку, собственноручнонаписанную самоназначеннымлидером всех свободных французов Шарлем де Голлем. Она была предельно краткой: «Дорогой Армад Мишель! От имени сражающейся Франции благодарю за службу. Ваш Шарль де Голль». И подпись, разумеется.
Кстати, о псевдонимах. Имя Армад он выбрал сам, а Мишель – французский вариант имени его отца (Микаил).
Эти два имени стали его основным псевдонимом Но законы разведслужбы и конспирации обязывали иногда менять даже ненастоящие имена.
История сохранила почти все его остальные псевдонимы – Фражи, Кураже, Харго и даже Рюс Ахмед.

Всё это время наш герой продолжал совершенствоваться в немецком языке, обязав к этому и своих разведчиков. Это было нелегко, ибо французы органически не переваривали немецкий. Но ещё сильнее он не переваривал, когда не исполнялись его приказы.
И вскоре он стал практиковать походы в тыл врага – малыми и большими группами, в формах немецких офицеров и солдат. Особое внимание уделял немецким документам – они должны были быть без сучка и задоринки. Задания получал от своих командиров, но планировал их сам. И за всю войну не было ни одного случая, чтобы он сорвал или не выполнил поставленной задачи.
Однажды в расположение «маки» привезли награды. И он получил свой первый орден – Крест за добровольную службу.
Через два дня в форме немецкого капитана он повел небольшую группу разведчиков и диверсантов на сложное задание – остановить эшелон с 500 французскими детьми, отправляемыми в Германию, уничтожить охрану поезда и вывести детей в лес. Задание
артистично и с блеском было выполнено, но себя он не уберег – несколько осколочных ранений и потеря сознания. Он пролежал неподалеку от железнодорожного полотна почти сутки. В кармане покоились безупречно выполненные немецкие документы, а также фото женщины с двумя русоволосыми детьми, на обороте которого была надпись: «Моему дорогому Хайнцу от любящей Марики и детей». Армад Мишель любил такие правдоподобные детали. Он пришел в себя, когда понял, что найден немцами и обыскивается ими.
- Он жив. – сказал кто –то.
Тогда он изобразил бред умирающего и прошептал что–то крайне сентиментальное типа:
- Дорогая Марика, ухожу из этой жизни с мыслью о тебе, детях, дяде Карле и великой Германии.
В дальнейшем рассказ об этом эпизоде станет одним из самых любимых в среде партизан и остальных участников Сопротивления. А спустя два года, прилюдно, во время дружеского застолья де Голль поинтересуется у нашего героя:
- Послушай, всё время забываю тебя спросить – почему ты в тот момент приплел какого – то дядю Карла?
Армад Мишель ответил фразой, вызвавшей гомерический хохот и тоже ставшей крылатой.
- Вообще – то, - невозмутимо сказал он, - я имел в виду Карла Маркса, но немцы не поняли.

Но это было потом, а в тот момент нашего героя погрузили на транспорт и отправили в немецкий офицерский госпиталь. Там он быстро пошел на поправку и стал, без всякого преувеличения, любимцем всего своего нового окружения. Правда, его лицо чаще обычного покрывалось пунцовыми пятнами, но только его истинные друзья поняли бы настоящую причину этого.
Ну а дальше произошло невероятное. Капитана немецкой армии Хайнца – Макса Ляйтгеба назначили ни много, ни мало – комендантом оккупированного французского города Альби. (Ни здесь, ни до, ни после этого никаких драматургических вывертов я себе не позволяю, так что это – очередной исторический факт – авт.)
Наш герой приступил к выполнению своих новых обязанностей. Связь со своими «маки» он наладил спустя неделю. Результатом его неусыпных трудов во славу рейха стали регулярные крушения немецких поездов, массовые побеги военнопленных, - преимущественно, советских, - и масса других диверсионных актов. Новый комендант был любезен с начальством и женщинами и абсолютно свиреп с подчиненными, наказывая их за самые малейшие провинности. Спустя полгода он был представлен к одной из немецких воинских наград, но получить её не успел, ибо ещё через два месяца обеспокоенный его судьбой де Голль (генерал понимал, что сколько веревочке не виться…) приказал герру Ляйтгебу ретироваться
И Армед Мишель снова ушел в лес, прихватив с собой заодно «языка» в высоком чине и всю наличность комендатуры.
А дальше пошли новые подвиги, личное знакомство с де Голлем, и – победный марш по улицам Парижа. Кстати, во время этого знаменитого прохода Армед Мишель шел в третьем от генерала ряду. Войну он закончил в ранге национального Героя Франции, Кавалера Креста за добровольную службу, обладателя Высшей Военной Медали Франции, Кавалера высшего Ордена Почетного Легиона. Венчал всё это великолепие Военный Крест – высшая из высших воинских наград Французской Республики.
Вручая ему эту награду, де Голль сказал:
- Теперь ты имеешь право на военных парадах Франции идти впереди Президента страны.
- Если им не станете Вы, мой генерал.- ответил Армед Мишель, намекая на то, что у де Голля тоже имелась такая же награда.
- Кстати, нам пора перейти на «ты». – сказал де Голль.
К 1951-му году Армед Мишель был гражданином Франции, имел жену-француженку и двух сыновей, имел в Дижоне подаренное ему властями автохозяйство (небольшой завод, по сути) и ответственную должность в канцелярии Президента Шарля де Голля.
И именно в этом самом 1951-м году он вдруг вознамерился вернуться на Родину, в Азербайджан. (читай – в СССР).
Для тех, кто знал советские порядки, это выглядело, как безумие.
Те, кто знали Армеда Мишеля, понимали, что переубеждать его – тоже равносильно безумию.
Де Голль вручил ему на прощание удостоверение почетного гражданина Франции с правом бесплатного проезда на всех видах транспорта. А спустя дней десять дижонское автопредприятие назвали именем Армада Мишеля.
В Москве нашего Героя основательно потрясло МГБ (Бывшее НКВД, предтеча КГБ- авт.) Почему сдался в плен, почему на фото в форме немецкого офицера, как сумел совершить побег из Концлагеря в одиночку и т.д. и т.п. Репрессировать в прямом смысле не стали, отправили в родное село Охуд и велели его не покидать. Все награды, письма, фото, даже право на бесплатный проезд отобрали.
В селе Охуд его определили пастухом. Спустя несколько лет смилостивились и назначили агрономом.
В 1963-м году вдруг вывезли в Москву. Пресловутые сто тысяч, беседа и обед с Хрущевым, отказ от перевода в пользу Фонда мира. Хрущев распорядился вернуть ему все личные документы и награды.
Все, кроме самой главной – Военного Креста. Он давно был экспонатом Музея боевой Славы. Ибо в СССР лишь два человека имели подобную награду – главный Творец Советской Победы Маршал Жуков и недавний сельский пастух Ахмедия Джебраилов.
Он привез эти награды в село и аккуратно сложил их на дно старого фамильного сундука.
А потом наступил 66-й год, и мы вернулись к началу нашего сценария.
Точнее к той весенней дате, когда двое старых друзей проговорили друг с другом весь вечер и всю ночь.
Руководитель одной из крупных европейский держав и провинциальный сельский агроном.
Наш герой не стал пользоваться услугами «товарищей». Он сам уехал в аэропорт, купил билет и отбыл на родину.
Горничная гостиницы «Москва», зашедшая в двухкомнатный «полулюкс», который наш герой занимал чуть менее двух суток, была поражена. Постоялец уехал, а вещи почему-то оставил. Несколько костюмов, сорочек, галстуков, две пары обуви. Даже нижнее белье. Даже заколки. Даже зонт для дождя.
Спустя несколько дней, агронома «повысят» до должности бригадира в колхозе.
А через недели две к его сельскому домику вновь подъедут автомобили, в этот раз – всего два. Из них выйдут какие – то люди, но на крыльцо поднимется лишь один из них, мужчина лет пятидесяти, в диковинной военный форме, которую в этих краях никогда не видели.
Что и можно понять, потому что в село Охуд никогда не приезжал один из руководителей министерства обороны Франции, да ещё в звании бригадного генерала, да ещё когда–то близкий друг и подчиненный местного колхозного бригадира.
Но мы с вами его узнаем. Мы уже встречались с ним на страницах нашего сценария (когда он будет полностью написан, разумеется).
Они долго будут обниматься, и хлопать друг друга по плечам. Затем войдут в дом. Но прежде чем сесть за стол, генерал выполнит свою официальную миссию. Он вручит своему соратнику официальное письмо президента Франции с напоминанием, что гражданин СССР Ахмедия Микаил оглу (сын Микаила – авт.) Джебраилов имеет право посещать Францию любое количество раз и на любые сроки, причем за счет французского правительства.
А затем генерал, - нет, не вручит, а вернет, - Армаду Мишелю Военный Крест, законную наградную собственность героя Французского Сопротивления.
Ну и в конце концов они сделают то, что и положено делать в подобных случаях – запоют «Марсельезу».
В стареньком домике. На окраине маленького азербайджанского села.
Если бы автор смог бы только лишь на эти финальные мгновения стать режиссером фильма, то он поступил бы предельно просто – в сопровождении «Марсельезы» покинул бы этот домик через окно, держа всё время в поле зрения два силуэта в рамке этого окна и постепенно впуская в кадр изумительную природу Шекинского района – луга, леса, горы, - а когда отдалился бы на очень-очень большое расстояние, вновь стал бы автором и снабдил бы это изображение надписями примерно такого содержания:
Армад Мишель стал полным кавалером всех высших воинских наград Франции.
Ахмедия Джебраилов не получил ни одной воинской награды своей родины – СССР.
В 1970-м году с него был снят ярлык «невыездного», он получил возможность ездить во Францию и принимать дома своих французских друзей.
В 1975 году получил возможность посетить Францию и встретиться с друзьями-партизанами. Перед отъездом во Францию Джебраилов взял с собой горсть родной земли, которую рассыпал на могилах азербайджанских партизан: Джейран-ханум, Микаила Гусейнова, Вели Велиева, Фейзулла Курбанова. Этой поездке и партизанской деятельности Джебраилова посвящен документальный фильм азербайджанских кинематографистов «1000 дней борьбы»

Прошагать на военных парадах Франции ему ни разу не довелось.
В 1994-м году, переходя дорогу, он был насмерть сбит легковым автомобилем, водитель которого находился в состоянии легкого опьянения. Во всяком случае, так было указано в составленном на месте происшествия милицейском протоколе.
https://dl.dropboxusercontent.com/u/74870686/armad-mishel-2.jpg
Автор: Рамиз Фаталиев

+1

25

Лев Николаев
Под немецким сапогом
Выписки из дневника: октябрь 1941 г. — август 1943 г

Лев Петрович Николаев (1898—1954) — выдающийся антрополог и анатом, специалист в области биомеханики и протезирования, доктор медицинских наук, профессор. Сын известного философа-толстовца П. П. Николаева, в 1904 году эмигрировавшего во Францию. Родился в Таганроге, вырос в Ницце. Учился на естественном, затем на медицинском отделении Парижского университета. Вернувшись после Февральской революции 1917 года на Украину, закончил Харьковский медицинский институт (ныне — университет). В 1924—1936 гг. заведовал кафедрой анатомии Харьковского университета, с 1929 года — отделом биомеханики Харьковского НИИ ортопедии и травматологии. Автор фундаментальных исследований в области динамики физического развития населения Левобережной Украины, работ по научной стандартизации одежды и обуви. Изобретатель нескольких антропометрических приборов. С 1936 года (в ходе административного разгрома харьковской антропологической школы) вместе с женой, известным антропологом О. В. Недригайловой-Николаевой подвергался репрессиям. В 1941—1943 гг. пережил фашистскую оккупацию Харькова и насильственную «командировку» (в апреле-мае 1942 года) в Германию. В качестве заведующего музеем кафедры анатомии Харьковского мединститута добился выдачи для музея немецкой охранной грамоты, сохранив от уничтожения музейный архив, библиотеку и уникальные препараты. В августе 1943 года снят Александром Довженко в кинохронике, посвящённой освобождению Харькова от оккупации. По совету приехавшего в Харьков А. Н. Толстого (заместителя председателя Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию фашистских злодеяний) начал готовить книгу воспоминаний о периоде оккупации, но из-за загруженности научной работой не закончил её, ограничившись черновой редактурой дневника.

ПОД НЕМЕЦКИМ САПОГОМ
(выписки из дневника: октябрь 1941 г. — август 1943 г.)1

20 октября 1941 г. Итак я остаюсь в Харькове и буду находиться здесь во время немецкой оккупации. Немцы — где-то очень близко и, как говорят, полукольцом охватывают город. Моя жена и я оставлены на оборону Харькова. Научный отдел, которым я заведывал в Институте ортопедии2, закрыт. Все сотрудники этого учреждения, в том числе моя жена и я, перешли на работу в Рентгеновский институт3, где организуется большая хирургическая больница. Придётся на некоторое время забыть о научнойых работе исследованиях,  о профессорском звании и работать в качестве простого врача. Я не хирург, но имею хирургический стаж и думаю, что быстро приспособлюсь к этой работе.

21 октября. Стоят пасмурные и холодные дни, которые гармонируют с моим мрачным настроением. Города не узнать. Трамваи уже не ходят. Электричества нет. Граждане стоят в очередях около продовольственных магазинов и покупают всё, что продаётся. Впрочем последние 2—3 дня в некоторых лавках с’естные припасы стали раздавать даром. Люди тащат на плечах мешки с мукой, картофелью, крупами, печеньем, сахаром и т. д. Говорят, что появились бандиты, которые грабят склады и магазины. Делают они это безнаказанно, так как в городе осталось лишь мало милиционеров и так как товары всё равно будут розданы населению.

Сегодня, проходя по Журавлёвке, я видел, как толпа женщин и детей растаскивала товары со складов завода «Красная Нить». Люди тащили огромные чувалы, набитые материей, ватой, нитками и т. д.

Я работаю целый день в амбулатории и принимаю ортопедических больных. У меня нет времени, чтобы стоять в очередях и заниматьсяботиться о продуктамих. Впрочем вчера вечером я простоял около трёх часов около магазина, где продавались конфеты. Родственники и знакомые заведующего проникали в лавку через чёрный ход и целыми ящиками уносили конфеты, между тем как простым смертным отпускалось по килограмму. В результате конфет для меня не хватило. Я громко протестовал против творившегося безобразия. Революционная законность ещё существует в городе, так как сегодня заведующего магазином сняли с работы. К сожалению, конфет больше не оказалось и я от этого ничего не выгадал...

Я надеюсь, что моя семья не умрёт от голода. В столовой Рентгеновского института я получаю обеды для себя и для всех членов моей семьи. Продовольствия в столовой — много. Хватит на несколько месяцев. Кроме того дома у меня имеется немного муки, чечевицы, гречневой крупы и консервов (крабов). Это даст нам возможность прожить недели три. Есть основания думать, что немцы после оккупации Харькова быстро снабдят город всем необходимым. В окрестных сёлах имеется много продовольствия: его нужно только подвезти в Харьков. Урожай был в этом году хороший и опасаться голода как будто не приходится.

Вспоминается 1918 год и оккупация Харькова немцами. Режим они установили суровый: пороли крестьян, вешали рабочих. Но продовольствия в городе было достаточно. Белые булки продавались по цене 1913 года. Вероятно будет то же самое и теперь. По крайней мере многие так думают. Для меня совершенно ясно, что немцы пришли на Украину, как завоеватели, и имеют цель присоединить к Германии эту богатую страну. Но вместе с тем немцы — культурная нация. Совершенно ясно, Очевидно, что они не будут грабить население и постараются как можно скорее наладить в городе культурную жизнь. Через несколько дней после их прихода вновь появится вода и электричество. Посмотрим, какой режим они установят в городе.

22 октября. Сегодня в Рентгеновском институте нам роздали удостоверения в том, что мы оставлены на оборону Харькова. Немцы где-то очень близко. Слышна канонада. Последние милиционеры покидают город. Гражданских властей в Харькове уже нет. Ожидаются уличные бои. В госпитале Рентген-института всё готово для приёма раненых.

Сегодня я перебрался в новую квартиру в том же доме на 3-м этаже. Жить на уровне земли было слишком опасно. При уличных боях нижние квартиры всегда больше страдают. Не без грусти я покидал комнаты, где я прожил 17 лет. Перетащить всего имущества я не мог. Сделаю это постепенно.

24 октября. Сегодня в 4 часа дня немцы появились на улице, где я живу. Это оказалась рота велосипедистов. Население встретило немцев очень сдержанно. Лишь немногие жители спустились по лестнице и стояли около под’езда. Одна гражданка, хорошо говорящая по-немецки, начала расспрашивать немцев относительно новых порядков. Оказывается, что советские деньги будут по-прежнему иметь ход. Одна марка будет стоить 10 рублей.

Немцы говорят, что война должна окончиться очень скоро вследствие полного разгрома советской армии и мир будет подписан через месяц, максимум через два. Взятие Москвы и Ленинграда ожидается ими через одну-две недели.

Немцы разговаривали с населением вполне корректно. Окружавшие меня граждане держали себя с достоинством. Единственным исключением являлась одна семья, которая проявила при встрече неуместную радость. Муж и жена принесли большой каравай белого хлеба, резали его на куски, мазали маслом и раздавали немцам со словами: «Кушайте на здоровье». Я подумал, что нехорошо так встречать врага, пришедшего покорять нашу родину. Другое дело, если бы это была Красная Армия.

Немцыецкие солдаты расквартировались в домах по нашей улице. В моей новой квартире они заняли две комнаты. Пишу при свете маленькой керосиновой лампы. Тяжело на сердце. Неужели немцы действительно окончательно разгромили Красную Армию? Неужели Советская Россия будет покорена так же, как были недавно покорены Норвегия, Дания, Голландия, Бельгия, Франция, Чехо-Словакия, Югославия и Греция? Неужели немцы превратят большую цветущую Украину в свою колонию? Не хочется верить этому. Вспоминаются мрачные 1919 и 1920 годы. Тогда казалось тоже, что всё потеряно, что от России ничего не останется. Но в конце концов Советская Россия победила своих врагов. Хочется верить, что так будет и сейчас. Кроме того немцы имеют ещё одного сильного врага — Англию, которой активно помогают США... Но борьба будет [ужасно]  чрезвычайно трудной, так как немцы [адски] очень сильны.

27 октября. Немцы, поселившиеся в моей новой квартире, ведут себя прилично. Раздражает только то, что они целыми днями бренчат на мандолине и поют одни и те же заунывные немецкие песни.

Что касается немцев, расположившихся в нижней квартире, откуда я не успел ещё вынести мои вещи, они вела себя менее достойно. Они сорвали замок на двери моей комнаты и основательно её разграбили: забрали радиоприёмник, 30 коробок спичек, некоторые продукты питания и даже часть моего платья.

Пострадали и прочие квартиранты. Немцы забирали у них тёплые вещи, продукты питания, в частности сахар, конфеты и крупы. Они отбирают также карманные часы: оказывается, что в Германии почти невозможно приобрести часов. Мне рассказали о том, как один немецкий офицер присвоил себе часы. Он жил на квартире у одного гражданина, который носил часы на рукахе. Офицер попросил этого гражданина показать ему часы. Гражданин доверчиво снял часы с руки и протянул их немцу.

— Хорошие часы! — сказал офицер. — Сколько они стоят? Я могу вам предложить за них 30 марок.

— Позвольте, я не собираюсь продавать мои часы! — удивлённо ответил гражданин.

Офицер улыбнулся.

— А! Вот в чём дело! — сказал он. — Вы хотите мне их подарить. Благодарю вас.

И с этими словами офицер надел часы на свою руку. Гражданин оказался достаточно умён, чтобы не протестовать против этого открытого грабежа.

* * *

В Рентгеновском институте немцы захватили столовую и реквизировали все продукты. В результате мы остались без обеда. Это — очень тяжёлый удар для меня. Как же я буду питаться? При очень экономном употреблении продуктов, их хватит мне максимум на две недели. А затем что я буду делать? Будем надеяться, что к тому времени немцы наладят жизнь в городе и что можно будет вновь покупать продукты на базарах.

1 ноября. Пока не чувствуется, чтобы жизнь восстанавливалась в городе. Света нет, воды нет, хлеба нет. Несмотря на приказ немцев начать торговлю, базары совершенно пусты. Многие думают, что советские деньги будут скоро отменены, а к немецким деньгам относятся с большим недоверием. Настроение в городе тревожное. На улицах довольно мало народа. Организовалась Городская управа в одном из зданий на Сумской улице. Очень странно было видеть впервые после 1918 года жёлто-голубой украинский петлюровский флаг рядом с немецким флагом — красным со свастикой, напоминающим чёрного паука с распростёртыми лапками. В управе появились «щирые украинцы»  украинские националисты, говорящие принципиально только по-украински и делающие вид, что они не понимают русского языка. Откуда они взялись? Ведь это бывшие советские люди. Очевидно, они ловко маскировались и в течение ряда лет надували советскую власть, прикидываясь лояльными советскими гражданами.
* * *
Мой сын рассказывал мне, что он проходил сегодня по площади Дзержинского и видел, как немцы вешали мужчину на балконе дома ЦК партии. Перед тем как его казнили, несчастный успел крикнуть: «Простите. Помилуйте, я не виноват». Затем Его заставили спрыгнуть с балкона и петля затянулась вокруг его шеи.
* * *
Сегодня немецкие солдаты, расквартированные в доме, где я живу, внезапно выехали из Харькова, повидимому на фронт.

Всё чаще приходится слышать жалобы о том, что немцы ограбили мирных жителей. Особенно много грабежей было совершено в квартирах евреев или тех лиц, которых немцы принимали за евреев. Например, на Сумской улице живёт мой знакомый, доктор Добровольский. Он — поляк, но похож на еврея. Вероятно этим об’ясняется то, что немцы довольно основательно пограбили его квартиру и забрали у него даже его личную кровать.

Управа приказала сократить всех евреев со службы. Однако в Рентгеновском институте осуществление этого приказа пока не проведено в жизнь.

Некоторые евреи ещё не осознали своего ужасного положения. Например, ко мне заходила бывшая библиотекарша института ортопедии, она — милейшая и добрейшая еврейка. Она просила меня содействовать её устройству на службу в Рентгеновском институте. Мне пришлось ей об’яснить, что это невозможно. Она долго не понимала почему. А когда она поняла, что она нигде не сможет устроиться, что она находится на положении прокажённой, она побледнела и сказала: «Ну что ж. Видимо придётся погибнуть. У меня никаких средств нет и я жила только тем, что зарабатывала». Было очень тяжело с ней прощаться.
* * *
Немцы развозят по городу туши мяса, уток, гусей. Очевидно, всё это отобрано у населения или реквизировано у крестьян. Некоторые унижаются перед немцами и выпрашивают об’едки. Сегодня, проходя по двору Рентгеновского института, где немцы устроили маленькую бойню, я видел следующую сцену. Около закрытой двери бойни стоят десятка два служителей и сиделок института. От времени до времени дверь бойни открывается и жирный немец выносит отбросы, которые не идут в пищу немецким солдатам — лёгкие, сердце, кровь, желудок и т. п. При виде немца санитары и санитарки начинают просить: «Пан, дай. Дай немного флейш». Немец раздаёт двум-трём человекам мясные отбросы. Остальные с завистью смотрят на «счастливцев». Гнусное зрелище! А ведь голода нет. Вернее — ещё нет. Я с ужасом думаю о том, что он скоро настанет, так как становится совершенно очевидным,, что немцы совершенно не интересуются нуждами населения.

2 ноября. Сегодня воскресенье. Я ходил по городу в надежде купить где-нибудь немного картошки. На Журавлёвском базаре я увидел трупы расстрелянных немцами 15 мужчин. Предлогом для этой казни явился пожар базара. Говорят, что немцы сами, случайно или нет, подожгли базар, а затем свалили вину на мирное население. В домах по окружности базара они схватили 15 граждан и, без суда и следствия, расстреляли их. Трупы валяются в одежде. Никто не смеет подойти к ним. Базар — совершенно пуст. На стенке немецкого командования На одной из базарных будок висит приказ немецкого командования, уведомляющий население о том, что в случае повторения пожара, будет расстреляно втрое больше граждан. Говорят, что среди убитых один инженер. На других базарах было пусто. Картошки я так и не купил.

3 ноября. Ни малейших признаков улучшения жизни. Немцы не обращают никакого внимания на население. А в управе орудуют людишки, которые не способны улучшить положение. Впрочем они связаны немцами: как они могут подвезти в город продовольствие, когда в руках немцев находится весь транспорт и когда они реквизируют все продукты у сельского населения для нужд собственной армии? Вот почему, как мне рассказывали, в управе созываются бесконечные заседания, которые не приводят ни к каким результатам. Люди поговорят и разойдутся. Всё — в руках немцев. А немцы думают только о себе.

Проходя по городу, я заметил, что некоторые антифашистские лозунги, написанные при советской власти краской на стенах домов, ещё не стёрты немцами. Как странно читать теперь: «Долой кровавый фашизм», когда немецкие солдаты расхаживают тут же рядом. Повидимому немцы не придают значения таким «мелочам», так как они совершенно уверены в своей победе и в силе своего оружия.
* * *
Мы ничего не знаем о том, что творится вне города. Немцы отобрали у нас радиоприёмники. Газеты не выходят. Бюлетени с военными сводками не публикуются. Неизвестно, где фронт, продолжается ли сопротивление советских войск и как живётся гражданам по ту сторону фронта. Немцы распространяют ряд нелепых слухов. Говорят, например, что Сталин велел арестовать Молотова. Интересно, что немцы уничтожают все портреты товарища Сталина. Но не трогают портретов тов. Молотова. Говорят, что это об’ясняется тем, что немцы прониклись почтением к Молотову во время его поездки в Берлин накануне войны.

5 ноября. Немцы ведут себя дико. Они отбирают картофель у тех немногочисленных торговок, которые пытаются вынести его на базар. Поэтому базары остаются пустыми. Непонятно: зачем это делается. Создаётся впечатление о том, что немцы стремятся искусственно вызвать голод среди населения. Но для чего это им нужно?
* * *
Воды нет. Водопровод не действует. Приходится брать воду в колодцах. Ближайший колодец от моего дома колодец расположен на Журавлёвке, т. е. почти на расстоянии одного километра. Приходится спускаться с горы, стать в очередь около колодца, простоять на холоде около двух часов, а затем тащить вёдра вгору либо по лестницам, насчитывающим более двухсот ступенек, либо по улице, круто поднимающейся в гору. И вот когда с большим напряжением сил вёдра внесены наверх, вас ожидает сюрприз: на горе немцы отбирают оба ведра с водой. Хотя у них имеется транспорт и они легко могли бы привезти себе несколько бочек воды, они предпочитают пользоваться трудом работой граждан, с таким трудом раздобывающим себе воду.

Два дня тому назад мой сын вместе со своим товарищем, Андреем Макаровым, пошли на Журавлёвку за водой. Возвращаясь обратно, они встретили немцев. Мой сын, шедший впереди, благополучно проскользнул мимо немецких солдат. А у Макарова Андрея немцы отобрали воду, и бедному юноше пришлось снова идти к колодцу.

Иногда немцы не только отбирают воду, но и издеваются над беззащитными гражданами. Мне рассказывали про следующий случай: немец пожелал вымыть свои грязные сапоги в ведре с чистой водой. Гражданин, нёсший воду, предложил ему полить сапоги водой. Но немец настоял на своём, сунул свои сапоги в ведро и там вымыл их.
* * *
Вокруг Харькова, в колхозных полях, лежит огромное количество ещё не выкопанного картофеля: война помешала копке. Пока стоит довольно тёплая погода, но при первых морозах картошка погибнет. Казалось бы, что нужно срочно организовать её копку. Население города охотно занялось бы этой работой, если каждому было бы пообещано по несколько десятков килограммов картофеля. Однако, немцы не только не только не приглашают население копать картошку, но расстреливают тех граждан, которые пытаются что-нибудь выкопать. Странно. Упорно в голове вертится мысль о том, что немцы хотят вызвать голод. Ведь если бы они сами копали картофель, это было бы понятно. Но так выходит, что много картофеля неизбежно погибнет.
* * *
Деньги не принимаются. Первые признаки проявления торговли на базарных площадях осуществляются обнаруживаются только в виде мены. При этом вещи расцениваются очень дёшево по сравнению с продуктами питания. Например, недавно один гражданин поменял новый шевиотовый костюм на один литр постного масла. Гоню от себя мысль о предстоящем голоде.  Недавно я подумал даже о том, чтобы покончить самоубийством и этим освободить семью от лишнего рта. Однако, я отказался от этой мысли потому, что я решил, что с моей смертью семья лишится человека, который может получить или достать для неё продукты питания.

Пришлось слышать о том, что недавно в Киеве взлетели на воздух дома, расположенные по главной улице города. При этом погибло много немцев. немецкое командование велело расстрелять несколько десятков тысяч евреев, оставшихся в Киеве. Какая это бесцельная жестокость!

6 ноября. С тех пор, как немцы вступили в Харьков, я сегодня впервые раздобыл немного с’естного. Это оказались лягушки. Я их купил по рублю штука у служителя биологического факультета А. Васенко. Русские люди боятся есть лягушек. Они думают, что подобно устрицам, лягушки глотаются живыми. Поэтому все смотрят на меня с ужасом, когда я рассказываю, что я ем лягушек, а именно их поджаренные на масле лапки. После прихода немцев в Харьков мы впервые ели сегодня мясное блюдо.

7 ноября. Сегодня — двадцать четвёртая годовщина Октябрьской революции. Как радостно мы проводили раньше этот день. А сейчас... Впрочем в ознаменование этого праздника мы, по моему предложению, с’ели содержимое нескольких коробок консервов: крабы показались нам удивительно вкусными.

8 ноября. Сейчас — часов 7 вечера. В квартире холодно. Темно. Тускло горит лампа. Только что был обыск: явился немецкий унтер-офицер с четырьмя солдатами. Спрашивал: где картофель. Картофеля у нас не оказалось. Прочие продукты жена успела спрятать в диван, на котором я лежу. Зачем немцы отбирают картошку? Ведь её так много вокруг Харькова. Стоит только поехать и привезти!
* * *
Сегодня один немец напал на улице на регистраторшу нашего института, вырвал у неё портфель, где она хранила все свои документы. Регистраторша обратилась ко мне с просьбой написать об этом заявление на немецком языке. Она хочет подать его в немецкую комендатуру, дабы получить новые документы. Её желание я выполнил.
* * *
Под влиянием переживаний последних недель нервы у меня совершенно развинтились. Я стал бояться темноты, чего раньше никогда не было. Поэтому я принуждён спать при зажжённой свечке. Жена недовольна тем, что я трачу много свечей. Но я ничего не могу поделать с собой...

9 ноября. Я был на базаре и вернулся оттуда в ужасе: совершенно ясно, что мы погибнем от голода. На базаре оказалось лишь 5 торговок. Они вынесли несколько кусков тыквы и немного картошки. Однако за деньги у них ничего нельзя купить. Нужно менять. Условия мены очень невыгодные для «покупателя». Например, одна торговка предлагала променять две репы на два стакана пшена или кусок тыквы на пять коробок спичек. Коробка спичек условно расценивается сейчас в 25 рублей, но на деньги спичек купить невозможно. Подумать только, что лишь месяц тому назад, т. е. при советской власти можно было купить сколько угодно коробок спичек по 2 копейки за коробку. Иначе говоря, цена коробки спичек увеличилась более чем в 1000 раз.
* * *
Некоторые интеллигенты уже сблизились с немцами. Мне как-то дико слышать рассказы про то, что инженер Н. П. Шатилов, сын известного профессора П. И. Шатилова, подружился с немецкими офицерами, живущими у него, что они вместе играют на пианино и что офицеры снабжают Шатилова продуктами.

Или ещё более странно слышать, что мол «жене известного профессора Тимофеева очень повезло: в её доме поселились “очень добрые немцы”. Они не только её не грабят, но даже снабжают остатками своей пищи». Странно. Как можно радоваться интеллигентной женщине, учительнице, что у неё остановились немцы, которые снабжают её своими об’едками. И подобные факты приводятся с чувством зависти. Некоторые люди перестали чувствовать своё падение. Неужели это произошло под влиянием начинающегося голода? Что же будет дальше?..

10 ноября. В квартире, куда я переселился три недели тому назад, жили раньше евреи. Они эвакуировались из Харькова. Уезжая, они бросили своего кота Мишку. Так же поступили и некоторые другие квартиранты. В результате на чёрной лестнице появился целый отряд кошек и котов. Они — голодные и устраивают кошачьи концерты. Через две недели эти коты стали постепенно исчезать. Выяснилось, что жильцы различных квартир их вылавливают и едят. Я решил последовать их примеру. Кот Мишка, повидимому, считал себя законным хозяином той квартиры, где я сейчас живу. Каждый раз как мы открывали дверь, ведущую из кухни на чёрный ход, он норовил проникнуть в комнаты. Его каждый раз выгоняли и он уходил возмущённый тем, что какие-то пришельцы заняли квартиру, где он прожил несколько лет и где его кормили. Задумавши с’есть убить кота, я впустил его в кухню. Кот был большой, хорошо упитанный и имел рыжеватую шерсть. Он начал ластиться ко мне в ожидании пищи. Я никогда не убивал животных. Поэтому от непривычки руки у меня сильно дрожали. Я набросил коту петлю на шею и затянул её, поднявши его в воздух. К моему ужасу кот долго не умирал. Я бил его топором по голове, а он всё продолжал корчиться. В конце концов я не выдержал: в полуобморочном состоянии от волнения бросил кота и убежал. Его прикончила жена. Впрочем всё это не помешало нам с’есть кошачье мясо с большим аппетитом. Моей десятилетней дочке мы сказали, что это кролик, которого я купил на базаре.

16 ноября. Немцы, расквартированные в некоторых зданиях Рентгеновского института, договорились с директором института о том, что они привезут два грузовика картофеля. Директор должен был дать предоставить им человек пятнадцать санитаров для копки картофеля. За это немцы должны были дать институту содержимое одного из двух грузовиков, т. е. тонны три картофеля. Я предложил свои услуги в качестве рабочего. Вместе со мной поехали ещё два врача и десяток санитаров под командой помощника завхоза. Выехали мы часам к десяти утра. Чтобы доехать до Тракторного завода, находящегося на востоке от Харькова, пришлось ехать сперва на запад, затем на юг и сделать огромный круг, так как мосты на реке Харьков ещё не починены немцами.

Проезжая по площади Тевелева и по улице Свердлова, я увидел ужасное зрелище. На балконах вторых этажей висели трупы повешенных. Я насчитал их более шестидесяти. Их ноги находились на расстоянии 1Ѕ—2 метров от земли и до них было легко дотронуться рукой. Большинство были мужчины, но среди повешенных были и женщины. Жуткое зрелище! Говорят, что где-то взорвались мины и что несколько немцев были убиты. В связи с этим немецкое командование велело схватить первых попавшихся граждан и повесить их.

Место копки оказалось за Тракторным заводом в пределах какого-то колхоза. Картофель была уже собрана и закопана в длинных траншеях, которые были прикрыты соломой, чтобы картофель не замёрзла. Верхние слои земли были всё же примёрзшие и копать было трудно. Мы разделились на группы: один копал, а другие подбирали картофель и бросали еёго в корзины, которые относились затем к грузовикам. Мы работали очень энергично. Однако немецкий фельдфебель всё же считал нужным покрикивать: «Лос! Лос!»4, а когда мы останавливались на несколько минут для того, чтобы отдохнуть, он ругался: «Руссише швайне! Фаульпельц!»5 и т. д.

Мы работали до 3Ѕ часов дня. Начало смеркаться. Немцы издали приказ о том, что позже 4 часов ходить по улицам запрещено. Поэтому некоторые из нас были очень встревожены: как же мы доберёмся домой? Немцы дали каждому из нас по мешку картофеля в награду за работу. Мы вернулись в институт в двадцать минут пятого. Было уже почти темно. Некоторые остались ночевать в институте. Что касается меня, то я решил пробраться домой, благо я живу недалеко. Я знал, что если я не вернусь домой, моя жена будет очень беспокоиться. Картошку я оставил в институте. Взял с собой лишь 3 или 4 килограмма. Улицы, по которым я проходил, были совершенно пустынны. Когда я дошёл до дома, где я живу, раздался оклик: «Хальт!» Но я сделал вид, что не слышал и быстро вошёл в под’езд. Я избегнул несомненно большой опасности: недавно немцы застрелили несколько человек, вышедших на улицу утром четверть часа раньше дозволенного времени.

Вечером мы ели варенную картошку. Она мне показалась удивительно вкусной. То обстоятельство, что мне удалось достать чувал картошки, должно спасти семью от голода на некоторое время, ибо продовольственных запасов у нас осталось лишь на 3—4 дня. А ведь последние две недели мы их тратили настолько экономно, что я каждый вечер испытывал сильный голод и часто не мог из-за этого заснуть.

17 ноября. Сегодня утром в институте меня ожидал сюрприз. Оказалось, что немцы не сдержали своего обещания и забрали себе всю картошку. В связи с этим директор института, профессор Москаленко, решил свалить всю вину на меня и на двух других врачей, ездивших вместе со мной копать картошку. Мы, видите ли, виноваты в том, что не предупредили его о возвращении обоих грузовиков. Но при чём тут я? С нами ездил помощник завхоза, который должен был сказать предупредить директора. Все санитары и один врач остались ночевать в институте: они могли предупредить Москаленко. И, наконец, сам Москаленко и его завхоз Рейда, живущие в самом институте и прекрасно питающиеся за счёт продуктов, предназначенных для больных, могли дождаться возвращения грузовиков и во-время переговорить с немцами. Ясно, что если кто нибудь виноват в том, что немцы не сдержали своего обещания, то это только Москаленко и Рейда. Но так как нужны люди, на которых можно было бы свалить всю вину, они избрали меня и остальных двух врачей. Москаленко посмел сегодня на меня кричать и заявил, что уволит меня.

20 ноября. В Рентгеновском институте начинаю голодатью не только я. Голодают также доктор Моргачёв, доктор Снегирёв, доцент Масалитинов, доктор Кушниренко и другие. Сегодня Моргачёв сообщил мне, по секрету, что одна сиделка рано утром видела, как немцы пристрелили лошадь. Это произошло в укромном месте по ту сторону реки Харьков. Мы решили немедленно послать экспедицию с целью раздобыть свежей конины. Моргачёв был занят и поэтому отправились Масалитинов, Снегирёв, я, одна сиделка и ещё какая-то женщина. Мы перешли реку через кладки. У моста стоял немецкий часовой. Он покосился на нас, но ничего не сказал. Убитая лошадь лежала на берегу реки метрах в трёхстах от часового. Дойдя до призастреленного коня, мы сочли нужным лечь на траву, чтобы часовой нас не заметил. Затем Масалитинов и я достали скальпели и начали «препарировать» левую заднюю конечность лошади. Мы не резали, а препарировали, поскольку, по привычке, свойственной анатомам, мы отделяли одну мышцу за другой. Мы дали много мяса обоим женщинам с тем, чтобы они половину его отдали Моргачёву. Масалитинов, Снегирёв и я об’единились и нарезали себе вместе около 10 килограмм конины. Можно было взять и больше, но это было опасно, так как вокруг нас скопилась целая толпа, которая ждала, чтобы мы поскорее убрались, дабы последовать нашему примеру. Боясь привлечь внимание часового, мы покинули на четверть распотрошённую лошадь. На неё накинулись другие люди. К вечеру выяснилось, что бедный Моргачёв мяса так и не получил: санитарки всё присвоили себе.

27 ноября. Я уволен из института Рентгенологии за «дезорганизацию снабжения больных продовольствием». Какая дикость! В течение более двадцати лет моей службы при советской власти я не получил ни одного выговора, а тут я оказался виноватым в том, что немцы надули директора и не дали ему обещанной картошки. С 1 декабря институт ортопедии отделяется от Рентгеновского института. Во главе института ортопедии будет находиться некий доктор Пригоровский, неуч и аферист. Так как уволить меня сразу из института ортопедии было неудобно (ведь я старейший сотрудник этого института и работал там с 1921 года), Пригоровский предложил мне должность консультанта при мастерских по ремонту протезов. Я согласился, чтобы не числится безработным, ибо есть слабая надежда на то, что через некоторое время служащим будут выдавать хлеб. Однако, я ясно отдаю себе отчёт в том, что протезные мастерские, переведённые на самоокупаемость, не просуществуют и трёх месяцев, так как материала для изготовления протезов в них нет и достать его негде. Кроме того население начинает уже голодать и инвалиды думают сейчас не о протезах, а о том, как обеспечить себя от голода. Ну что же! Попробую поработать в этих мастерских. Ими будет заведовать некий Н. М. Шевченко, молодой и интеллигентный рабочий. Я знаю его мало, но он производит на меня хорошее впечатление.

28 ноября. Сегодня я ходил вместе с сыном в деревню Большую Даниловку, расположенную недалеко от Харькова. Мы взяли для обмена несколько вещей — ботинки, пальто, рубахи. Оказалось, что в деревне раньше нас побывало много горожан и крестьяне не желают больше менять продукты питания на вещи или предлагают очень невыгодные условия мены. Мы долго и тщетно ходили по всему селу. Наконец мы зашли в одну хату, где хозяева нас приняли. В хате уже находилась одна гражданка из города. При нас она поменяла совершенно новое дамское пальто на одну курицу и три бураяка. Когда она ушла, я стал предлагать крестьянам мои вещи. Видимо в этой хате живут кулаки. Они и приняли меня «по-кулацкомуи» и стали предлагать за пальто десяток буряков. Я собрался уже уйти, но вспомнил о том, что принёс с собой золотую брошку, которая в 1913 г. стоила бы рублей 20—30. Молодой хозяин и его жена не понимали ценности этой вещицы. Но мать хозяина, старая бабка, вцепилась в эту брошь. После длительного и очень мучительного для меня торга я поменял брошь на 7 килограммов муки, ведро картофеля и два бураяка. По ценам 1913 года эти продукты стоили лишь рубля два. Таким образом мена получилась для меня очень невыгодной. Но зато мы сегодня вечером ужинали с хлебом, вернее с плюшками, которые напекла нам жена. Во время моего странствования с сыном по Большой Даниловке немцы несколько раз останавливали нас и проверяли содержимое наших мешков. Они заявили, что менять вещи на продукты запрещено. Мне пришлось сказать им неправду. Я заявил, что я врач, был вызван к больному и получил от него гонорар в виде продуктов. Немцы мне поверили и пропустили. Но о чём думает их командование? Ведь оно сознательно обрекает горожан на голод!

29 ноября. Два часа тому назад я «обедал». Однако я начинаю чувствовать голод, а ведь впереди — длинная зимняя ночь. Мы питаемся почти одной только картошкой, при том без жиров. Не хватает белков, жиров, витаминов. Варенная картошка на завтрак и на обед. Я рассчитывал, что привезённой мной картошки должно хватить до весны. Между тем при таком употреблении её не хватит и до нового года.

Я устал. Устал физически и особенно духовно. Хочется полежать, отдохнуть, не думать о действительности, почитать интересную книгу. Последний месяц я работал как чернорабочий, таскал тяжёлые вёдра с мусором, рубил дрова, носил воду, совершал пешком прогулки по 20 километров. Я так исхудал, что на моё тело жутко смотреть: весь подкожный жир и все мышцы растаяли. Я сразу постарел. Сильно изменилась и моя жена. Дети побледнели, но выглядят всё же лучше нас.
* * *
Я всегда был очень брезглив, не любил пить из грязного стакана, есть из не совсем чистой тарелки, не мог проглотить грязно приготовленную пищу. То ли дело теперь! Грязная картошка не моется за отсутствием воды. Ничего! Я ем и не обращаю внимания: с’едаю всё до последней крошки.
* * *
Попы и кликуши не теряют времени. Они ведут усиленную религиозную пропаганду. Ко мне попала записка следующего содержания: «Во время утренней службы в городе Иерусалиме был слышен голос Иисуса Христа. Молитесь Богу и читайте “Отче наш” и будете спасены. Кто получил эту записку, раздайте людям верующим и через девять дней получите великую радость. Один человек получил записку и никому не передал: через девять дней получил великую скорбь. Напишите девять записок, восемь раздайте, а девятую оставьте себе».

30 ноября. Новое мучительное путешествие пешком в деревню Циркуны (15 километров от Харькова). С большим трудом и очень невыгодно обменял некоторые вещи. Горожане стаями ходят по деревням. Крестьяне их уже не пускают на порог или предлагают издевательские условия для мены. Я испытал сегодня тяжёлое чувство унижения, когда в одной хате мне пришлось услышать насмешки и возмутительные предложения поменять новые детские ботинки на 2 килограмма зерна. Я носил на обмен пальто, детские ботинки, рубаху с воротничками, мальчуковые штаны и скатерть. Я поменял рубаху, воротнички и брюки за ѕ пуда ячменного зерна. Немцы несколько раз останавливали меня. У других они забирали продукты. Мне удалось проскользнуть благодаря знанию немецкого языка.

Мне рассказывали, что в деревнях крестьяне об’едаются мясом и салом. Боясь, что немцы отберут у них скот, они зарезали свиней и рогатый скот и теперь не знают, что делать с мясом. А в Харькове мяса нет или оно стоит баснословные деньги.

4 декабря. Я был на Благовещенском базаре. Уже появились торговцы в не очень большом количестве. Начали принимать деньги и советские и немецкие. К моему удивлению, на базаре оказалась открытой одна столовая. Первое блюдо (горячая водица) стоит 20 рублей. Второе блюдо (микроскопическая порция конины с бураками) отпускается за 30 рублей. Я был очень голоден и с’ел одну порцию второго блюда. На «толкучке» расхаживают много людей. Среди них интеллигенты выделяются своим полным неумением торговать. Они продают свои вещи чаще всего за бесценок. На «толкучке» много и спекулянтов. Они прицениваются к различным товарам, покупают их за треть цены и перепродают их с выгодой в 300—500 р. В кармане у них лежат крупные пачки денег. Эти не помрут от голода. Это — волки, а мы — овцы. Наряду с денежной продолжает процветать и меновая торговля. Картошка, бураки, морковь не продаются, а большею частью лишь обмениваются. Вот некоторые цены на продукты: ложечка соды — 3 рубля, стакан соли — 4 рубля, свеча — 15 рублей, кило конины — 50 рублей. Вот и живи. Жалование немцы не увеличили: оно осталось в том же размере, как при советской власти. Например, врач продолжает получать 450 рублей. Всё же приятно то, что некоторые продукты питания стали появляться на базарах, в связи с тем, что немцы разрешили крестьянам свободный проезд в город.
* * *
Я очень опустился. Условия жизни сейчас таковы, что я хожу грязным (мыла нет, воды мало) и оборванным. На мои руки противно смотреть. Кожа огрубела, местами потрескалась и впитала в себя грязь и сажу. Я привык сморкаться пальцами, так как чистого носового платка у меня нет. В связи с появлением у меня голодных отёков я начинаю страдать недержанием мочи. В связи с качественным голоданием мы поглощаем огромное количество пищи, но вследствие недостатка жиров, белков и витаминов пища выделяется в виде большого количества каловых масс и впрок организму почти не идёт. А ведь прошло лишь полтора месяца, как немцы заняли Харьков.

7 декабря. Сегодня утром во флигеле дома, где я живу, скончалась одна женщина от голода. Это некая Базилевская. Эта семья состоит из матери (женщины лет 50), сына, молодого человека лет 25, и его тётки (лет 40-а). Скончалась эта последняя. Эти люди оказались совершенно неприспособленными к суровым условиям нашей неприглядной действительности. Молодой человек мнит себя художником и не хочет принципиально осуществлять какую-либо физическую работу. Его мать, когда-то довольно состоятельная женщина, также не приспособлена к физическому труду. А тётка была немного дефективной. Последний месяц они сильно голодали. Первой скончалась тётка, но нужно полагать, что помрут и остальные двое. Сейчас, при режиме, созданном немцами, происходит отбор не наиболее умных, не наиболее одарённых или добрых, а наиболее нахальных и беспринципных суб’ектов. Выживут разные спекулянты и аферисты.
* * *
По примеру некоторых знакомых мне интеллигентов я думаю заняться изготовлением спичек. У меня имеется немного фосфора. Думаю, что я быстро научусь. Я веду переговоры по этому поводу со слесарем Г. И. Васенко. Если он меня не надует согласится, то я займусь этим делом серьёзно. Ведь коробка спичек стоит 25—30 рублей. Можно хорошо заработать и во всяком случае не умереть от голода.
* * *
Транспорт восстанавливается очень медленно. Лишь сегодня на станцию Харьков прибыли два первые железнодорожные составы.
* * *
Теперь мы все живём в нашей маленькой кухне. Я сплю на раскладушке. Ютимся около плиты. Несмотря на то, что она топится два раза в сутки, в кухне холодно. Ночью мы мёрзнем, так как на дворе стоят сильные морозы. Невольно думаешь о наших красноармейцах. Бедные, как они страдают от холода в окопах. Очевидно, немцы страдают ещё сильнее, так как они носят плохие шинелишки. Но их не жалко! Чего они прилезли к нам? Сидели бы в своей Германии. А раз вы прилезли, господа хорошие, так попробуйте, какие у нас бывают холода в России.
* * *
О ужас. Остатки привезённого мною картофеля замёрзли. Пришлось перетаскивать картошку в коридор, поближе к кухне. В остальных комнатах моей квартиры температура колеблется от –5° до –10°.

9 декабря. Пришлось слышать, что в Харьковской управе зарегистрировано уже 400 случаев смерти от голода. Эти статистические данные, конечно, не отражают действительности, так как многие врачи бояться писать диагноз «смерть от голода» и пишут «смерть от сердечной слабости». А ведь прошло лишь 1Ѕ месяца, как Харьков был занят немцами. Что же будет дальше?
* * *
Сегодня видел первый номер газетки «Нова Україна». Слева на первой странице красуется трезубец. Редактор — Пётр Сагайдачный. В газете пишут украинские националисты, прославляют немцев и хают не только большевиков, но и всё русское. У украинских националистов — радужные надежды на создание самостоятельной Украины. Идиоты! Они не понимают, что немцы пришли сюда не для создания независимой Украины, а для того, чтобы покорить эту страну. И превратить её в провинцию Германии.
* * *
Я ходил в среднюю школу, именуемую теперь гимназией, и предлагал свои услуги в качестве учителя. Директор был польщён тем, что в его школе будет преподавать профессор. Я должен буду преподавать в старших классах. Однако, директор признался мне, что существование 8-классной гимназии очень проблематично, так как немцы хотят, чтобы были открыты лишь школы для учеников первых четырёх классов. Очевидно, что немцы считают, что украинцам совершенно излишне быть культурными людьми. Достаточно, чтобы они были грамотными.

10 декабря. Я ходил на Благовещенский базар с целью продать имеющиеся у меня мотки ниток. Она женщина предлагала мне променять три мотка ниток на 2 стакана гороха и на 5 маленьких луковиц. Я отказался. А теперь жалею: ведь нитки не с’ешь, а горох можно с’есть. Когда мне приходится продавать вещи на базаре, я испытываю чувство унижения. Ходишь по базару. Мороз. Подходят люди. Торгуются, стремятся меня надуть. Я торговаться и расхваливать свой товар не умею. Назначаю определённую цену и не уступаю. Между тем покупатели хотят, чтобы им уступили хоть немного. Значит, если хочешь получить 100 рублей, надо просить 150. А я не умею этого делать. Плохой я торговец!

11 декабря. Жену сократили со службы в Институте ортопедии, который попал в руки одного афериста и неуча, доктора Пригоровского. Он именует себя «профессором», хотя у него нет этого звания и он не имеет научных заслуг... У жены — очень тяжёлое настроение. Я тоже начинаю унывать. Пропадает желание бороться за существование. Всё равно мы, очевидно, погибнем от голода. Раз так, то чем скорее, тем лучше.
* * *
Картошку, привезённую мной 16 ноября (около 5 пудов), мы уже всю с’ели. Отёки на ногах и на лице у меня усиливаются вследствие ББО (бесбелкового обмена). Мяса! Я хочу мяса, масла! Ночью всем нам снятся сладкие сны: мы едим пирожные и вкусные торты и конфеты. Организм требует сахара, особенно при той большой физической работе, которую я должен выполнять ежедневно.
* * *
Некоторые украинские женщины успели подружиться с немцами и стать их любовницами. Сегодня я впервые видел русскую женщину, идущую под руку с немецким солдатом и фамильярно хлопавшую его по спине. Гнусное это зрелище! Эти женщины продались немцам, забыли о Родине. Ведь может быть этот самый немец на поле сражения убьёт близкого им человека. Эти бабёнки продались не из-за куска хлеба, а за духи, шоколад и вино. Гнусно? Ужасно гнусно!
* * *
Я видел сегодня на улице омерзительное зрелище. Одна несчастная лошадь упала и поламала себе ногу. Вокруг неё сразу появилось около десятка мужчин, стремившихся прикончить лошадь с целью вырезать себе кусок мяса. Для этого им нужно было перенести лошадь во двор и там перерезать ей горло. Но лошадь из-за поломанной ноги не могла подняться. Её жестоко били, тянули за хвост, но она продолжала лежать. Надо было видеть эти зверские физиономии голодных людей. Некоторые предлагали перерезать горло лошади тут же, на улице. Другие отговаривали, так как боялись, что им достанется за это от немцев. Под брюхо лошади подсунули верёвки. Их потянули вверх и лошадь встала. С криками радости её потащили куда-то во двор. Жуткое зрелище, напоминающее по своей жестокости сон Раскольникова («Преступление и наказание» Достоевского).

0

26

13 декабря. Был на Благовещенском базаре. Присутствовал при следующей сценке. Два немецких солдата подошли к мальчику 13—14 лет. Он продавал галстух. «Сколько стоит?» — спросил один из немцев на русском языке с сильным немецким акцентом. «Сорок рублей.» — ответил мальчик. «Четыре марки.» — сосчитал один немец. «Дай ему пять рублей и хватит с него.» — сказал другой солдат по-немецки. Тогда первый немец достал свой кошелёк, вынул оттуда десятирублёвку, и небрежно швырнул их её мальчику и быстрым движением вырвал у него галстух из рук. «Так нельзя. Я прошу сорок.» — сказал мальчик, покрасневши от досады. «Буде! Буде!» — ответил немец и пошёл дальше. Мальчик посмотрел на него со злобой и сказал: «Красные так не делали». Но немцы не расслышали это замечание или намеренно ничего не ответили.

Подобные мелкие и более крупные грабежи немцев вызывают глубокое возмущение среди населения.

На базаре кто-то украл у немецкого солдата бумажник с документами и трёхстами рублями. Немец нанял себе глашатая, который ходил вместе с ним по базару и сообщал публике о потере. Очевидно, немец надеялся на то, что бумажник будет ему возвращён. Наивный человек! Публика отнеслась, конечно, с полным хладнокровием к этому событию. Тем временем я вышел с базара и направился в сторону Екатеринославской улицы6. Вдруг я увидел, что огромная толпа народа бежит с базара и разбегается в разные стороны. Немец, потерявший бумажник, схватил какую-то женщину и стал куда-то её тащить, очевидно предполагая, что она украла его кошелёк. Раздалось несколько выстрелов. Публика решила, что немцы произведут облаву и в панике разбежалась.

* * *

Вот некоторые базарные цены на сегодняшний день. Бураки, в зависимости от величины, стоят от 10 до 30 рублей штука, морковь — 5 руб. штука, чайная ложечка соды — 3 рубля, килограмм конины — от 50 до 60 руб. Пачка махорки — 30 рублей, катушка ниток — 5 рублей, малюсенькая плюшка из ржаной муки — 5 рублей, печёные блины — 10 рублей штука, бутылка машинного масла — 15—20 рублей. Керосина на базаре очень трудно достать. Он стоит 30 рублей бутылка.

А жалование остаётся всё тем же и не увеличивается. Впрочем, сейчас я не получаю никакого жалования. Жена, вновь устроившаяся на службу в Институт ортопедии, получает лишь 450 рублей в месяц. На эти деньги можно прожить 2 или 3 дня.

* * *

Сегодня — воскресенье. Отёки на ногах и на лице у меня увеличились. Мне нужно было бы полежать. Но вместо этого мне приходится таскаться на «службу». — в протезные мастерские, расположенные очень далеко от моего дома. Кроме того в течение последних двух недель я несколько раз ходил на село для обмена вещей. Один раз мне пришлось одному тащить на плечах очень большой груз. Я думал, что умру на дороге. Приходилось спешить, чтобы вернуться домой раньше 4-х часов. Подобная работа мне не по силам.

14 декабря. Присутствовал при следующей сценке. Одна девушка купила себе коробку спичек и держала её в руках. К ней подошли два немца и спросили, сколько стоят спички. Девушка ответила, что она их не продаёт. Тогда один немец сунул ей в руку три рубля, вырвал коробку спичек и пошёл дальше. Возмущённая девушка бросила полученные деньги на землю. Это увидели немцы. Они вернулись и угрожающими жестами и с руганью они потребовали, чтобы девушка подняла брошенные деньги. Девушка отказалась. Тогда немец схватил её за руку и пригнул к земле. Девушка подняла деньги, но тут же крикнула, что она их всё равно бросит. Это показалось немцам оскорбительным. Они кликнули немецкого жандарма. Этот последний собирался потащить девушку в немецкую комендатуру. Но затем, грубо толкнув девушку её, он отошёл от неё с руганью.

15 декабря. Сегодня евреи города Харькова переселяются в отведённый им под гетто район. С ними немцы поступили очень жестоко. Первоначально немцы решили не трогать евреев и ограничиться лишь удалением их со службы и принудительным ношением на руке повязки с Давидовой звездой. Последнее мероприятие в Харькове не было проведено в жизнь. Евреям начали раздавать патенты на мелкую торговлю. Словом, казалось, что евреи смогут как-то устроиться. И вдруг неожиданно появляется приказ: всем евреям выселиться в гетто (10-й район города) в течение 24 часов. Завтра истекает этот срок. Но уже сегодня немцы хватали некоторых евреев, осмелившихся идти по главной улице, и куда-то уводили их. Приказ о выселении на окраину города привёл евреев в отчаяние. Я слышал, что будто-бы жена покойного профессора Гиршмана выбросилась на улицу с третьего этажа, что доктор Гуревич, милейший человек, покончил самоубийством, что один еврей, фамилию которого мне назвали, повесился. Не знаю, верны ли эти слухи. Но вот что я видел сегодня лично. Много евреев шли по Пушкинской улице вниз в сторону Николаевской площади7 и собирались группами около сгоревшей гостиницы «Красная»8. Жалкое зрелище! Худые, бледные люди в оборванной одежде, с пакетами, кулями, корзинками, чемоданами, стояли на тротуаре и чего-то ждали. Некоторые пробовали нанять ломовых извозчиков, которые находились тут со своими телегами. Но те назначали невероятные цены. Некоторые евреи всё же пробовали положить свои вещи на подводы, но извозчики их грубо сбрасывали и ругали самой отборной бранью.

Вдруг появились два немецких полицейских, здоровенных парня в новеньких мундирах. Им не понравилось, что евреи стоят кучей около гостиницы в центре города. Они потребовали, чтобы евреи шли дальше. И евреи потащили свои вещи, кто на саночках, кто на плечах. Полицейские толкали и били некоторых женщин. Особенно мне запомнилась следующая сцена. Молодая женщина везёт груженные вещами санки. Около неё идёт мальчик, лет 4-х или 5-ти. Санки заехали на часть мостовой, не покрытую снегом. Она потянула сильнее, и санки перевернулись. К ней подбежал один полицейский и начал её бить. Он стучал себе пальцем по лбу и выразительно показывал, что надо везти санки по снегу, а не по камням мостовой. Женщина пробовала поднять санки, но это ей не удавалось. Полицейский несколько раз подбегал к ней и каждый раз ударял её кулаком или сапогом. Мальчик начинал плакать и визжать, когда немец подходил к ним. Полицейский замахнулся и на мальчика. Мать, желая спасти своего ребёнка от удара, начала целовать руки полицейскому. Наконец, этот последний выправил санки, и дал женщине напутственный пинок в зад.

Вот ещё одна сценка. На крутом спуске с Николаевской площади на переулке Короленко перевернулись санки одной старухи. Она тщетно пытается их выпрямить. Я не вытерпел. Сошёл с тротуара и помог женщине уложить поклажу на санки. Вдруг ко мне подбегает полицейский. «Бист ду аух айн юде? (Ты тоже еврей?)» — спросил он. Я ответил, что я русский. Тогда он замахнулся на меня и стал ругать за то, что я помог еврейке. Я поспешил удалиться. Бедные люди! В гетто их ждёт верная смерть от голода.

* * *

Часто мне приходилось делить пищу на четыре равные части. Разделить абсолютно точно невозможно, и я наблюдаю, как сын и дочь с жадностью набрасываются и выбирают бульшие куски. Могу ли я их винить в этом? Нет, конечно! Бывали случаи, когда я поступал так же, когда делёж производился мною наедине. Гнусно! Но голод притупляет волю!

16 декабря. Сейчас в городе такая большая смертность от голода, что не успевают изготовлять гробы и хоронить покойников. Женщина, умершая во флигеле нашего дома 7 декабря, ещё не похоронена и лежит в своей комнате.

21 декабря. Сегодня впервые после прихода немцев в Харьков я с’ел кусочек настоящего хлеба. Жена выменяла у немцев рождественские украшения для ёлки на два куска хлеба и на кусок колбасы. Какое блаженство. Хлеб, правда, серый и кисловатый, но ведь это настоящий хлеб, такой сытный и вкусный. Не то, что варёная картошка. Впрочем, в последнее время мы ели не картошку, а шелуху от неё. Она продаётся на базаре. Из неё делают котлеты. Но от них тошнит и получается понос. Бедные мы, бедные! До чего мы дожили!

* * *

В городе, по-видимому, начал распространяться сыпной тиф. В отделе здравоохранения управы вывешено об’явление о врачебной помощи сыпнотифозным. Раз голод — так и тиф. Недаром в простонародьи сыпной тиф называют голодным тифом. Кроме того мыло стоит безумно очень дорого. Поэтому у многих появились вши.

20 декабря. Первоначально я числился заведующим медицинской частью протезных мастерских института ортопедии. Теперь мне поручено заведывание мастерскими. Произошло это при следующих обстоятельствах. В мастерских работают два уже пожилых рабочих. Один из них столяр и выделывает костыли, другой — старый протезный мастер и занят починкой протезов. Несколько дней тому назад эти два рабочих кто-то подали заявление на имя директора института ортопедии, доктора Пригоровского, о том, что заведующий протезными мастерскими, Н. М. Шевченко — коммунист, недавно окончивший свой комсомольский стаж и что его следует немедленно снять с работы. Пригоровский испугался и отдал приказ об увольнении Шевченко. И о назначении меня директором протезных мастерских. Этот приказ был утверждён в управе неким Довбищенко, которому подчинены все промышленные предприятия города Харькова. Более того, я получил предписание уволить Шевченко. Это меня нисколько не устраивало. Парень он — хороший. Прежде всего я сообщил ему о том, что я получил приказ уволить его, и заявил, что я не собираюсь осуществлять этот «приказ». Мы решили, что мне следует побывать в личном отделе управы и там похлопотать о том, чтобы приказ был отменён. Вчера я явился в этот личный отдел. Вошёл в комнату, где находились два суб’екта и сразу почувствовал, что я нахожусь на допросе. Оба суб’екта оказались двумя типичными украинскими националистами. Одному было около 40 лет, но его волосы были почти все седые. Взгляд его тёмно-карих глаз тяжёлый. Другой субъект помоложе, так лет около 20. Лицо бритое. Вид — тупой. Мой допрос длился больше получаса. Я рассказал, кто я и зачем явился, сказал, что работа Шевченко в мастерской является очень полезной, что он сохранил в целости всё имущество протезных мастерских. Когда я кончил говорить, настало длительное молчание. Оба суб’екта поглядывали то на меня, то друг на друга, и ничего не говорили. Я не вытерпел: «Ну, как? — спросил я. — Сократить!» Ответил более пожилой: «Правильно?» и поглядел вопросительно на своего компаньона. «Да, сократить!», ответил тот. «Но ведь это принесёт учреждению огромный вред», попробовал сказать я. Но сразу почувствовал, что говорю совершенно зря, и что судьба Шевченко уже окончательно решена. Я сообщил Шевченко ему об отрицательном результате моего хождения в управу и заявил ему, что я не буду снимать его с работы. Мы решили, что он сам постепенно отстранится от неё, без дискриминирующего его приказа. Этот Никита Шевченко производит на меня хорошее впечатление. Он — инвалид, его жена тоже. У них очаровательный двухлетний сынишка. За что же я буду подвергать каре эту семью? За то, что Шевченко — коммунист. Но ведь это вызывает во мне только сочувствие. Надо надеяться, что и Пригоровский и Довбищенко и суб’екты личного отдела управы забудут про него. Эти два украинских националиста произвели на меня удручающее впечатление. Оба интеллигентны, а выглядят хуже жандармов.

23 декабря. Несколько дней тому назад немцы без ведома отдела здравоохранения управы вывезли всех душевнобольных из психиатрической больницы (Сабурова дача). Больные увезены неизвестно куда. Опасаются, что немцы расстреляли всех душевнобольных, среди которых было немало выздоравливающих. Особенно трагична судьба знакомой мне семьи инженера Петрова. Этот последний изредка страдал припадками психического заболевания. Последние годы до прихода немцев в Харьков он находился в нормальном состоянии. Недавно он возвратился домой несколько позже установленного времени. Его остановил немецкий патруль. С него сняли пальто, а затем отпустили домой. Это событие произвело на Петрова такое сильное впечатление, что у него начался очередной приступ. Его жена отправила его в психиатрическую лечебницу. Там Петров начал быстро поправляться. Последние его письма свидетельствовали о том, что приступ прошёл. Его жена уже намеревалась забрать его домой. И вдруг Петров исчез с прочими больными психиатрической лечебницы. Сегодня моя жена видела сына Петрова, мальчика лет 17. Он сидел и ждал, когда его примет заведующий отделом здравоохранения управы. Мальчик — очень, худой, бледный, видимо сильно волновался; его глаза выражали ужас... бедные люди!

* * *

Несколько дней тому назад было об’явлено, что жители города, не имеющие службы или постоянной работы, будут эвакуированы из города в принудительном порядке. Сейчас это постановление отменено. Очевидно немцы придумали иные способы «разгрузки» голодающего города, или — что вернее — предоставили людям умирать от голода. Недавно распространились слухи о том, что немцы будут снабжать город хлебом. Но пока эти слухи не оправдались. По прежнему нет воды, нет света и нет хлеба. Немцы умудряются освещать свои комнаты электричеством, но русским света не дают.

25 декабря. Вчера я зашёл в кино и впервые видел один немецкий фильм, названный «Галло, Жанин». Свет потух во время представления и  я не стал дожидаться окончания кинокартины. Я вышел из зрительного зала с чувством облегчения. Нелепый фильм! Та часть его, которую я видел, производит жалкое впечатление. Это — большая дребедень. По сравнению с советскими фильмами, обычно столь содержательными, эта картина оставляет впечатление чего-то никчёмного, и никому не нужного и надуманного.

* * *

Наши продовольственные запасы почти все вышли. Осталось лишь несколько килограммов ячменного зерна, которым мы пользоваться не умеем, так как плюшки, которые мы печём из этой муки, оказываются нес’едобными. Остались Сохранились ещё 5 или 6 килограмм пшеничного зерна, из которого мы ежедневно 2 раза в день варим кашу, и несколько бураков. Скоро мы будем питаться одними надеждами. Отёки на теле у меня всё увеличиваются, а, главное, у меня начинает появляться полное безразличие ко всему, что бывает обычно предвестником смерти от голода.

* * *

Недавно я заходил в Рентгеновский институт. Масалитинов и Моргачёв сильно отекли. Масалитинов мечтает поймать «собачку» и с’есть её. Он говорил это со свойственным ему присюкиванием. Бедный человек! Видимо он скоро умрёт. Ещё худшее впечатление произвёл на меня доктор Моргачёв. Он весь отёчный и, кроме того, у него начал развиваться психоз, повидимому, в связи с начинающейся отёчностью головного мозга. Моргачёв взял меня за руку, отвёл и таинственно в сторону и сообщил, что он собирается обложиться книгами и словарями и учить сразу несколько иностранных языков. Этот, повидимому, помрёт раньше нас всех.

29 декабря. Немцы не только не снабжают Харьков продуктами, но выкачивают всё, что можно, из обнищавшего города и высылают в Германию. Говорят, что возобновили свою работу конфетная и пивоваренная фабрики, но население не видит этих продуктов и они поступают к немцам.

* * *

Горит Дом Красной Армии9. Говорят Приходилось слышать, что немцы, празднуя там день рождества, напились пьяными и подожгли этот дом. Недавно таким же образом сгорел дом на Лермонтовской улице.

30 декабря 1941 г. Продукты иссякли. Завтра, под Новый год, жена уходит вместе с сыном в деревню Бабаи для мены. У меня больше нет сил ходить так далеко.

1 января 1942 г. Ночь под Новый год я провёл очень тревожно. Были слышны орудийная, пулемётная и ружейная пальба и это длилось до самого рассвета. Я думал, что это либо налёт партизан, либо бои с регулярной Красной Армией, внезапно приблизившейся к городу. Девочку я не будил, но сам я встал и на всякий случай приготовил вещи для того, чтобы спуститься в подвал. А утром выяснилось... что это немцы баловались и встречали столь бурно Новый год...

* * *

Вернулись жена и сын, принесли бураков и капусты. Это будет всё наше питание. Ни белков, ни жиров, а одна лишь клетчатка.

Нервы у меня сильно расходились. У меня был истерический припадок с рыданиями-хохотом. Я чувствую, что скоро погибну.

* * *

Жена рассказала, что в деревне Бабаи, где они были, крестьяне очень недовольны немцами, которые под угрозой оружья отбирают у них последние продукты. Если бы сейчас в Харькове вновь установилась советская власть и снабдила бы население хлебом, её встретили бы восторженно. Немцы ведут себя как завоеватели, расчитывающие лишь на силу оружия. Но на штыках долго не просидишь.

* * *

Я сравниваю поведение некоторых украинских женщин с героиней рассказа Мопассана «Пышка». Некоторые наши женщины, утратившие всякий стыд, сблизились с немцами. Я часто хожу на поклон к одному знакомому истопнику, некоему Тихоновичу. Он теперь — комендант одного здания, где расположилось одно немецкое учреждение по снабжению армии. Немецким чиновникам, работающим в этом учреждении, живётся неплохо: они воруют всё, что можно, а истопник тащит у них всё, что плохо лежит! Так вот я хожу почти каждый день к этому истопнику, чтобы достать у него в обмен на золотые вещи немного продуктов. Этот Тихонович издевается надо мною, заставляет ждать себя по 3—4 часа, а затем заявляет, что у него ничего нет. За одну золотую вещь он обещал дать мне три пуда муки и килограмм масла. Он несомненно получил эти продукты у немцев, но мне ничего не дал и кормит меня обещаниями и словами сочувствия!

У этого Тихоновича имеются две смазливые дочки. Недавно один из немцев, некий Вальтер, должен был отправиться на фронт. Дочка Тихоновича, жившая с этим немцем, провожала его с рыданиями! Между тем её старший брат служит в Красной Армии. Девица, конечно, нисколько не заботится о том, что её родной брат и любовник-немец будут находиться в разных лагерях и может быть им придётся стрелять друг в друга! Следует признать, что национальное чувство, что любовь к родине очень слабо развиты у некоторых наших женщин!

2 января 1942 г. Страшно подумать о судьбе харьковских евреев: они живут в своём гетто около Тракторного завода без права выйти из отведённого им района. Им разрешили взять с собой лишь те вещи, которые они смогли донести на руках. Таким образом, даже те евреи, которые запаслись продуктами, обречены на голодную смерть. А ведь среди них — много женщин и детей. В гетто выселились около восьми тысяч евреев! Ужас сжимает горло, когда подумаешь о тех драмах, которые разыгрываются ежедневно в гетто. Что испытывают родители, видя, как умирают их дети. Бедные, бедные люди!..

* * *

Стоят большие холода. В нашей кухне, где мы живём, утром температура не превышает +3°.

5 января 1943 года. Сегодня я упал на улице от истощения. Ноги стали мягкими и я опустился на снег под забором. Посидел некоторое время, отдохнул и поплёлся дальше. Вид у меня стал ужасный. Я выгляжу как глубокий старик! Отёки распространились по всему телу. Сердечная слабость всё увеличивается. Мучает одышка. В таком виде приходится ходить по городу на большие расстояния!

6 января. Воды нет. Мы пользуемся снегом, но он грязный. Мы едим на грязных тарелках невероятно грязными руками (в саже и копоти). Мы пали так низко, что уже не ощущаем глубины нашего падения. Все мысли только об еде. Мы запретили друг другу говорить о вкусных блюдах, чтобы не раздражать аппетита.

7 января. Великая радость! Мне удалось поменять золотую вещицу на 25 кгр. муки и на литр масла! Это произошло как раз во-время. Продуктов у нас совершенно не осталось и жена собиралась завтра вновь итти в деревню для мены.

* * *

Цены на базаре резко повысились. Ещё недавно литр керосина стоил 30—40 рублей, а сейчас его продают за 100 руб. Стакан соли можно было купить за 5 руб., а теперь он стоит 15 рублей.

9 января. Сегодня я в первый раз в жизни получил милостыню. Я шёл по Николаевской площади и задумался. Вид у меня был, очевидно, ужасный: худой, бледный, отёчный. Пальто грязное, так как я целое утро работал в нём и не мог его отчистить. Вдруг я услышал около себя голос: «Подождите!» и кто-то дотронулся до моего рукава. Я обернулся с досадой. Мельком увидел около себя лицо маленькой, пожилой женщины. Она что-то сунула мне в карман и удалилась. Я машинально сказал «Спасибо!», не сообразивши, что это была милостыня. Опустивши руку в карман, я вынул оттуда маленький кусочек хлеба весом не более 30 или 40 грамм. Я попробовал его. Он был чёрный и невероятно горький. В нём было много отрубей. В иное время этот хлеб был бы совершенно нес’едобным... Я был тронут этим подаянием. Старушка пожалела меня и, возможно, отдала мне свой последний кусок хлеба. Отвратительное качество этого хлеба доказывает, что старушка сама плохо питается. Я завернул в бумагу кусочек хлеба и думаю сохранить его как реликвию.

* * *

В квартире, куда мы переселились в октябре, жили семьи юриста и инженера. Уезжая, они оставили много книг по специальности. Сейчас мы принуждены топить ими плиту, так как дров очень мало и их трудно достать. Конечно, это вандализм. Но что делать? Не умирать же от голода. В институте ортопедии хранились научные материалы, которые я собрал в своё время с огромной затратой времени и сил. Эти материалы имели громадную ценность и я ещё не успел их использовать. Санитары растаскали эти материалы на топку. Война! Ничего не поделаешь!

12 января. Вчерашний день останется памятным для моей семьи. Мне, повидимому, удалось спасти семью от голодной смерти по крайней мере до лета. Я познакомился с двумя мелкими немецкими чиновниками, работающими в учреждении по снабжению продовольствием немецкой армии. Они выписывают ордера на продовольствие и, в частности, на муку. Как и многие другие немцы, оба чиновника — воры и взяточники. Я принёс им имеющиеся у меня золотые вещи — кольца и брошки жены. У них глаза разгорелись. За три золотые вещицы они мне выписали 150 кгр. муки, т. е. почти десять пудов. Сегодня я ходил получать эту муку на мельнице. Выдали. Эта мука оказалась дважды краденной: сперва немцы украли её у украинских крестьян, а затем эти чиновники украли её у собственного продовольственного учреждения. В мирное время я, конечно, не купил бы краденного. Но теперь, когда мы погибаем от голода, какая может быть мораль! Кроме того ведь эти кражи ослабляют мощь немецкой армии! А главное — это спасает мою семью от голода! В будущем возможны ещё подобные же приобретения. Чиновники обещают поменять золотые вещи на сало или на масло. Да! Мы спасены!

* * *

Теперь стало достоверно известно, что немцы расстреляли несколько сот душевно больных, находившихся в психиатрической лечебнице. Жена инженера Петрова узнала о смерти мужа. А ведь он был по сути уже совершенно здоровым человеком. Это величайшее злодеяние, которое лишний раз доказывает жестокость немцев.

14 января. Уже три недели в учреждениях почти не производится никакой работы. Каждый день — какой-нибудь праздник. Украинские националисты, возглавляющие управу, постановили праздновать различные праздники и по старому стилю в угоду традиций и по новому стилю в угоду немцам (мол, мы уже приобщились к культуре Европы!). Мы праздновали два раза Рождество (по два дня каждый раз!), по два раза Новый год. Кроме того в субботу работа производится лишь до 12 часов дня, а воскресенье — день нерабочий. При таком режиме в протезных мастерских никакой работы не осуществляется. Мастерские находятся на самоокупаемости. Я обязан платить жалованье рабочим. А где мне взять деньги? Заказов очень мало, да и те не реализуются из-за праздников.

15 января. Цены на базаре быстро повышаются. Стакан пшеничного зерна — 40 рублей, стакан соли — 20 рублей, литр керосина — 150 рублей. Со времени прихода немцев цены поднялись в пять раз.

20 января. Имеются сведения о том, что немцы расстреляли всех евреев, находившихся в гетто. Среди них погибли несколько выдающихся харьковских врачей — доктор Воловник, доктор Гуревич и др. Говорят, что детей немцы отравили, а взрослых расстреляли. Целый месяц евреи голодали в своём гетто, без права выходить за пределы колючей проволоки. Можно себе представить, какие адские муки испытывали родители, на глазах которых дети умирали от голода! Бедные, бедные люди!

* * *

Выясняется, что немцы систематически осуществляют на Украине свою политику голода. Ректор университета, проф. А. В. Желиховский сообщил мне, что он беседовал с каким-то немецким генералом, который заявил ему, что немцы прекрасно учитывают, что 1/3 населения города Харькова погибнет от голода в течение зимы 1941—1942 гг., что 1/3 жителей покинут город и распылятся по сёлам, где они будут использованы для полевых работ и что лишь 1/3 граждан останется в городе, где немцы используют их труд для нужд немецкой армии, при чём часть суб’ектов этой последней группы будет послана на работу в Германию. Итак генерал вполне откровенно признал, что немцы не только не снабжают город продуктами питания, но создают искусственный голод с целью уничтожить избыток населения. При этом они, конечно, не учитывают, что от голода погибают в первую очередь интеллигенты, которые наименее приспособлены к борьбе за существование. Впрочем, немцам интеллигенты не нужны. У них и своих интеллигентов много. Им нужны лишь рабочие руки. Характерно, что немцы предложили ректору университета послать 80 научных работников для работы в совхоз. Желиховский сам собирается ехать туда и предложил это и мне. Я отказался, поскольку сейчас я обеспечен мукой.

22 января. Разрешено ходить по улицам лишь до четырёх часов дня. После этого времени немцы расстреливают жителей даже без предупреждения. Вчера немцы убили одного мужчину на Плехановской улице. Было ещё светло, но совершилось это событие несколько минут позже четырёх часов.

* * *

Наши изголодавшиеся организмы требуют огромного количества пищи. Теперь мы едим три раза в день и пожираем огромное количество блюд из муки. особенно часто мы едим галушки. При таком огромном употреблении муки может не хватить до лета.

* * *

Жена занимается раздобыванием дров. Это делается с опасностью для жизни, так как немцы расстреливают граждан, таскающих обгорелые доски из разрушенных зданий. А между тем что делать? На дворе стоят жестокие морозы (сегодня температура опустилась до –39°). Топлива нет и негде его достать. Приходится красть доски в разрушенных домах. Не умирать же нам от холода!

27 января. Я получил сегодня в университете талон на обед в столовую Управы. Кормят там отвратительно. Например, сегодня обед состоял «из двух блюд» — куска казеиновой бабки с куском гнилого огурца и стакана ячменного кофе без сахара или сахарина. Эта казеиновая бабка имеет отвратительный омерзительный вкус мыла. Её подают с клестероподобной бурой подливкой. Но даже эти омерзительные тошнотворные «блюда» жадно поглощаются голодными людьми. Например, один молодой человек не только с’ел свою порцию, но доедал остатки на чужих тарелках. Он подсел ко мне и ждал когда я кончу есть. Как только я поставил тарелку, он набросился на неё и моей грязной ложкой запихивал себе в рот недоеденные мною остатки. Делал он это наспех: видимо, был очень голоден. В это время температура воздуха в столовой не превышала –20°. Вследствие холода многие посетители столовой предпочитали обедать стоя. Недавно, обедая в этой же столовой, я оказался рядом с одним пожилым страховым врачом. Старик кончил свой обед и поглядывал на мою тарелку с казеином. Когда я кончил, он попросил разрешение воспользоваться моими остатками и в моём присутствии вылизал всё, что оставалось на моей тарелке. Тошнотворное зрелище!

30 января. В университете я впервые получил сегодня так называемый «академический» паёк. Подчёркивалось, что он выдаётся немецкими властями лишь наиболее выдающимся научным работникам. В список включены лишь 52 профессора и доцента. По этому пайку я получил: 450 грамм ржаного, сильно засорённого зерна, 400 гр. крахмала и 200 гр. пшеничной муки простого помола. И это всё! На это нужно прожить вместе с семьёй в течение недели. В 1932 и 1933 гг., т. е. при советской власти научным работникам тоже выдавали паёк, но он был несколько иным по составу. Я получал тогда мясо, ветчину, масло, рыбу сахар, печенье и т. д. Очевидно, выдавая нам эту жалкую подачку, немцы захотели немного поиздеваться над голодными русскими интеллигентами.

* * *

Говорят, что с 15 февраля будут отменены пропуска на выезд из города. В связи с этим огромное количество горожан устремилось в деревню для мены вещей на продукты. Мой знакомый, Г. С. Козырев недавно вернулся из такого путешествия пешком на расстоянии 110 км. от Харькова. Он рассказывает, что в окружности Харькова все округи переполнены народом. Вещи отдают за бесценок. За новые женские боты и за калоши Козырев получил 8 кгр. кукурузы. В сёлах имеется много жиров (сала, масла), но крестьяне придерживают жиры для своего личного употребления. Козырев отморозил себе пальцы и испытывал большие страдания в дороге от голода и особенно от холода (стояли лютые морозы!). Сколько людей, идущих в деревню для мены вещей, обречены на гибель в пути!

2 февраля. Несколько дней тому назад из Харькова выехал в Германию первый транспорт рабочих, вывезенных немцами для работы на немецких заводах. С транспортом в качестве врача выехал проф. Ф. Ю. Розе. Он — немец и крепко связал свою судьбу с немцами, тем более что его сын служит лётчиком в германской армии. Очевидно, этот уже больше не вернётся на Украину!

3 февраля. По городу валяются трупы людей, умерших от голода. Их не убирают. Например, недавно на Николаевской площади — главной площади города — более недели валялся труп старика, очевидно, умершего от истощения. Сегодня я видел на Благовещенском базаре труп мужчины лет 25-ти. Это был, очевидно, военнопленный. Он умер, вероятно, от голода и холода. Он лежал на спине. Сапоги с него уже успели стащить!

5 февраля. Председатель общества «ПросвЁта» профессор В. В. Дубровский предложил мне прочесть публичную лекцию на тему: «Антропологические особенности украинского народа». Хотя мне не трудно было бы прочесть лекцию на данную тему и доклад по этому вопросу у меня уже написан, я я, основываясь на материалах собранных мною в течение 1920—1921 гг., предложил прочесть лекцию на иную тему, тоже весьма более актуальную, а именно: «Голод и вызванные им изменения организма». Однако, Дубровский замахал руками и сказал мне, что на эту тему читать нельзя. Очевидно Значит, вопреки очевидности, немцы хотят скрыть, что они принесли нам голод и что много людей умирают от истощения. Как это нелепо!

8 февраля 1942 г. На балконе бывшего здания Центрального Комитета Партии висят пять трупов повешенных людей с надписями на немецком и русском языках: фамилия, имя и слово «партизан». У местной публики это зрелище вызывает только отвращение. Что касается немцев, то они останавливаются и щёлкают фотографическими аппаратами.

Недавно умер от голода археолог Луцкевич. У него имеются малолетние дети. Он жертвовал всем ради спасения детей и жены. Он ходил по деревням, менял вещи, доставал продукты питания, но почти всё отдавал своей семье. Сколько таких незаметных героев!

10 февраля. Сегодня — мой день рождения. Мне минуло 44 года. Ещё год тому назад я выглядел так молодо, что многие называли меня «молодой человек». Никто не давал мне на вид более 30-ти лет. А сейчас я — старик. Лицо покрылось морщинами. Кожа отекла и стала дряблетьой. Мне можно дать на вид лет 60 или 65! Вот, что сделал со мной голод, принесённый немцами!

11 февраля. Вследствие отсутствия воды у нас забита уборная. Поэтому каждый день приходится выносить два ведра нечистот и выбрасывать их в яму, вырытую в соседнем дворе. Это очень мучительно. Кал выливается иногда из вёдер на брюки и на ботинки, которые вследствие этого распространяют целый день невероятную вонь.

* * *

Постоянных цен нет. Я пошёл сегодня на базар продавать имеющиеся у меня тетради. Приценился — один торговец сказал: пять рублей, другой — три рубля, а в ларьке рядом с базаром такие же тетради продавали по 1 р. 25 копеек.

13 февраля. Людей, умерших от голода, такое огромное количество, что хоронить их на кладбищах в гробах невозможно. Трупы бросают в щели, вырытые во дворах ещё тогда, когда была советская власть, и предназначавшиеся в качестве убежища при немецких воздушных налётах. Сегодня мой сын видел как одна собака откопала мертвеца и тащила по двору человеческую ногу, на которой висела штанина!

* * *

Воды нет. Мы используем снег. Поэтому мы ужасно грязные. Обычно кто-нибудь из нас моет руки в тазу, а затем в этой же чёрной от грязи воде «моет» руки другой. Вместо полотенца употребляется кусок марли. Все им вытирают и руки и лицо. В результате последний, пользующийся этой тряпкой, растирает себе по лицу чужую грязь. Так как я умываюсь обычно последним, это удовольствие и падает чаще всего на мою долю.

* * *

Многие венгры очень грубы. Волик Т-н видел, как один венгерский офицер побил нескольких украинских граждан — мужчин и женщин. Он потребовал, чтобы несколько прохожих зашли во двор и таскали мешки с углём. Среди прохожих оказался директор какого-то завода один служащий. Он попросил венгра посмотреть его документы. Но офицер рассвирепел, толкнул украинца, повалил его в сугроб и начал бить. Он расправился таким же образом ещё с несколькими гражданами.

* * *

Немцы предлагают некоторым профессорам выехать в Полтаву или Кременчуг. Видимо, фронт слишком близко от Харькова и немцы не уверены в том, что город не будет взят Красной Армией. Лично я отказался покинуть Харьков, ибо не боюсь прихода красных. Сегодня у меня была беседа по этому поводу с профессором Москаленко, тем самым, который выкинул меня из Рентгеновского института в ноябре 1941 г. и этим лишил меня заработка. Он остановил меня на улице и имел наглость уговаривать меня уехать из Харькова. Я ответил ему очень холодно и от его предложения отказался. Тогда на прощание он мне сказал: «Вашим отказом вы подписали себе смертный приговор.» Этакой нахал! Даже если мне суждено умереть в ближайшее время от последствий длительного голодания, разве можно об этом открыто говорить человеку. А вдруг, на зло ему, я не умру от голода! Сейчас, благодаря мукй, моё питание улучшилось. Однако отёки у меня ещё сохранились.

16 февраля. От голода умер Н. П. Шатилов, сын покойного профессора П. И. Шатилова. Таким образом в течение короткого срока от голода погибла вся семья профессора Шатилова — его жена, его дочь и его сын.

* * *

Недавно я был в помещении бывшей 18-й украинской школы на Мариинской улице10. Рядом со школой живут немцы. Они порубили всю мебель школы на дрова. В школе находились два чудных рояля. Один из них немцы уже уничтожили и сожгли. Такая же судьба ожидает и другой рояль. Директор школы и завхоз терроризированы и защитить имущество школы не могут. Чуть что, немцы угрожают им револьверами. Впрочем удивительно, как они ещё работают. Управа им не платит денег.  Повидимому они живут тем, что понемногу продают на базаре школьное имущество.

18 февраля. Жена мне рассказывала, что под влиянием голода у большинства знакомых ей женщин прекратились менструации. Это — одна из причин их нервного настроения.

* * *

Мне часто снятся вкусные блюда. Во сне мы поедаем мясные котлеты, ветчину, масло, пирожные. О, да! Особенно много пирожных и конфет! Количественно мы едим сейчас много, но качественно мы продолжаем голодать. Нам не хватает животных белков, жиров, сахара и витаминов. И всё же наше положение гораздо лучше, чем полтора месяца тому назад.

23 февраля. На кладбище не зарывают, а складывают трупы. Мертвецы окоченели в самых причудливых позах. Могилы не роются, так как земля мёрзлая. Когда начнётся оттепель, эти груды трупов будут гнить.

25 февраля 1942 г. Протезные мастерские, которыми я заведывал, закрылись недели две тому назад. Не было заказов. Рабочим я выплатил жалованье. А сам остался без заработной платы. Кроме меня не получили денег бухгалтер и Н. М. Шевченко. Теперь я безработный, если не считать, что я числюсь ещё при университете. Но там нет никакой работы. Поэтому меня могут мобилизовать в качестве врача и послать куда-нибудь. Это было бы очень нежелательно.

5 марта. Отдел здравоохранения управы направил меня к врачу немецкой комендатуры, доктору Вернике для работы в медицинской комиссии по отбору рабочих, посылаемых на работу в Германию. Вернике принял меня вполне корректно. К счастью, все места в этой комиссии были уже заняты другим врачами. Говорю «к счастью» потому, что работа в этой комиссии, как мне говорили, сводится к выполнению жандармских функций. Врачи, под давлением немцев, принуждены признавать здоровыми людей заведомо больных. Доктор Вернике заявил мне, что в ближайшее время он пошлёт меня в Германию для сопровождения в качестве врача транспорта рабочих, направляемых туда на работу. Я сказал ему, что я после голода чувствую себя ещё очень слабым и боюсь, что не вынесу путешествия. Он мне ответил, что кормить меня будут очень хорошо, что я поправлюсь и что по приезде в Германию я получу двухнедельный отпуск. Возражать не приходилось, во-первых, потому что я — безработный и меня всё равно немцы куда-нибудь послали бы на работу; во-вторых, потому что приобретённая мною мука быстро тает и её не хватит нам до лета: уезжая, я освобождаю свою семью от лишнего рта и, наконец, потому что я постараюсь использовать эту поездку для того, чтобы пробраться к моей матери, живущей в Ницце, на юге Франции. Может быть, мне удастся найти себе там работу, перевести туда семью и прожить в неоккупированной немцами зоне до конца войны. Если бы это удалось, это спасло бы семью от ужасов голода и войны. Моя мать живёт в Ницце с 1904 г. Её там все знают. Это обеспечит мне устройство на работу до конца войны.

6 марта. Я соскучился по научной работе. Ведь с 1920 г. я беспрестанно работал в лабораториях, писал научные работы, собирал научные материалы. С приходом немцев и занятием ими здания Института ортопедии ценнейшие научные материалы погибли. Это — непоправимая потеря! И всё же хочется работать — написать учебник по биомеханике и руководство по антропологии. Хочется закончить некоторые начатые раньше научные статьи. Но это невозможно. Из-за холода я живу с семьёй в кухне рядом с плитой. Разложить материалы негде. Кроме того обстановка не благоприятствует сосредоточению. Очевидно, с научной работой нужно повременить. А ведь жить в умственной бездеятельности очень мучительно.

* * *

Я часто хожу на базар и продаю тетради. Проходя мимо людей, толпящихся на толкучке, я кричу: «Тетради! Купите тетради! Дёшево продаю!» Каждую тетрадь я продаю по два рубля, но часто я отдаю товар за полтора рубля, т. е. относительно очень дёшево по нынешним ценам. Испытываю мучительное чувство унижения, когда мне приходится торговаться и расхваливать свой товар. Что поделаешь? Нужны деньги! Некоторые люди узнают меня. Вчера какие-то хулиганы кричали мне: «Вот это — профессор! А тоже спекуляцией занимается! Вот так профессор!» Очевидно, этот суб’ект — сам спекулянт, так как по лицу не видно, чтобы он голодал. Нашёл в чем упрекать меня: в спекуляции! Я дошёл до крайней степени обнищания. Стал бы я ходить на базар продавать вещи, если бы у меня были деньги!

10 марта. В Харькове очень много мадьяр. Они расхаживают по базарам и спекулируют. Сейчас цены на золотые вещи сильно пали: золотое обручальное кольцо стоит 200 рублей, а коробка спичек стоит продаётся по 25—30 рублей. Вот и получается, что за 7 или 8 коробок спичек мадьяры выменивают себе золотое кольцо. До войны коробка спичек стоила 2 копейки, да и сейчас в Германии она стоит 3 пфенинга. Вот и получается, что Таким образом, можно приобрести золотое кольцо за 15 или 16 копеек или за 20 пфенингов! Какие огромные деньги зарабатывают некоторые спекулянты!

11 марта. Около Благовещенского базара находится маленькая бойня. У её двери толпятся люди. Немцы, работающие на бойне, выносят корыта, наполненные кровью и внутренностями убитых животных. Они выбрасывают содержимое корыт на грязный снег. Тогда люди бросаются, давят друг друга, дерутся и вырывают друг у друга из рук желудки и кишки зарезанных волов. Дикие сцены! Сегодня мне особенно запомнился один мужчина в пальто и в роговых очках, по-видимому, интеллигент. Он схватил обоими руками один желудок и тянул его к себе, не заметив при этом, что жёлтая жижица стекает ему на пальто. Добычу вырывала у него какая-то женщина. Она оказалась сильнее и захватила разорванный и истерзанный кусок желудка. Я видел также как мальчик лет 14-ти навалился всем телом на выброшенные на снег кишки и кричал: «Мои! Не смей трогать!» Люди толкали его ногами и тянули куски скользких кишек, которые мальчик тщетно пытался удержать давлением своего тела. Немцы смотрели на эти сценки и смеялись... Некоторые люди тащили эти органы, даже не обмывши их, на базар и начинали торговать ими. Гнусное зрелище!

13 марта. Сегодня мой сын был в кинематографе. В кинохронике показали несколько кадров, изображающих русских детей. Это была очевидная фальсификация. Группа пионеров 10—12 лет была представлена очень худыми и оборванными. Ясно, что эти кадры сфабрикованы в каком-нибудь немецком кино-ателье. Таких пионеров в СССР не имеется!

14 марта. Врач, работающий в деревне Большой Даниловке (рядом с Харьковом) рассказал мне, что в этом селе появилась одна душевно больная. Немецкий комендант узнал про это. Он вызвал к себе врача, дал ему несколько ампулл пантопона и потребовал, чтобы русский врач отравил эту больную. К счастью, эту женщину удалось предупредить о готовящейся ей судьбе и она во-время скрылась из села. Это ужасно! Немцы не только сами убивают больных людей, но требуют, чтобы русские врачи помогали им в этом.

18 марта. Моя жена продолжает с риском для жизни таскать обгоревшие доски из разрушенных зданий. Недавно немцы застрелили женщину, тащившую поломанный стул.

21 марта. Сегодня меня срочно вызвали в немецкую комендатуру к некоему инспектору Бауэру и об’явили мне, что я назначен для сопровождения одного транспорта рабочих, отправляемых на работу в Германию. Отбытие транспорта произойдёт через несколько дней*.

0

27

Продолжение дневника

18 июня 1942 г. Все продовольственные запасы у нас иссякли. Денег нет. Добываю их тем, что продаю коробки спичек, привезённые мною из Германии, где они стоят по 3 и по 5 пфенингов (здесь их продают по 12—13 рублей). Очень много работаю на огороде.

9 часов вечера. Кончился «обед». Ложусь спать с острым чувством голода. Утром жена дала мне тарелку пшённого супа и несколько оладий, сделанных из остатков той муки, которую я добыл в январе этого года. Затем я пошёл на огород, расположенный на расстоянии около пяти вёрст от дома, где я живу. Сегодня было особенно трудно копать, так как после дождя почва была липкая. Я вернулся домой без сил. Жена мне дала «борщ», т. е. горячую водичку, в которой плавали щавель и куски бурака. Несмотря на сильный голод, я не стал есть это произведение кулинарного искусства. Жена меня выругала за упрекнула в том, что я очень привередлив и могу есть лишь одни «деликатессы». На второе она мне дала маленькую тарелку варенного картофеля. Я его жадно с’ел, но, к сожалению, на этом обед закончился. Нужно спать, а из-за голода я не могу заснуть.

* * *

Пока я это писал, я услышал какой-то подозрительный шум. Я обернулся и увидел, что наш молодой кот Мурик (как он остался жив, несмотря на голодовку, это для меня непонятно!) облизывает масло с куска хлеба, который остался мною нес’еденным со вчерашнего дня. Я совершенно забыл о его существовании. В другое время я не стал бы есть хлеб, облизанный котом. Но сегодня я был настолько голоден, что, вздувши кошку, отнял у неё кусочек хлеба и с жадностью с’ел его. К сожалению, он был таким маленьким, что нисколько не насытил меня. В пустом желудке продолжаются мучительные рези!..

19 июня. У немцев имеется много своих агентов, которые распространяют самые невероятные слухи относительно советских войск. Например, сегодня в институт ортопедии вернулась одна медицинская сестра, которая рассказала моей жене ряд небылиц, будто красные при взятии сёл расстреливают всех тех, кто имел хоть какие-нибудь сношения с немцами, в частности врачей, а также женщин, гулявших с немецкими солдатами. Всё это, очевидно, инспирировано немцами. Но где же правда? Нужно иметь крепкую веру в советскую власть, чтобы не поддаваться этой пропаганде, исходящей якобы от «очевидцев».

8 июля. По городу распространился слух, будто я арестован. Очевидно, это связано с тем, что в июне я вызывался дважды в Гестапо в связи с моей поездкой в Германию и, в частности, в связи с поданным мной заявлением о тяжёлом положении украинских рабочих в «трудовых» лагерях в Германии. Как бы этот слух не превратился в действительность!

10 июля. Целый день я работал вместе с дочкой на огороде. Часам к шести вечера, усталые, мы возвращались домой. Недалеко от огорода я поднял небольшую доску длиной сантиметров в 30. Прошли мы ещё километр и сели около одного домика. Я набрал воды в бутылку из имевшегося на улице крана. Мы напились воды, отдохнули минут пять и тронулись в путь. Вдруг я услышал позади себя дикий крик «Держите его! Он украл мою доску! Он хотел обокрасть мой дом!» Я обернулся и увидел женщину лет 30-ти в голубом платье. Она бежала ко мне, размахивая руками. Выяснилось, что её крики относятся ко мне. Я ей об’яснил, что доски я у неё не брал, а нашёл около огорода, но так как эта маленькая доска не представляет никакой ценности, я предложил отдать ей этот кусок дерева. Но она не успокоилась. Собрался народ. Она продолжала кричать: «Я его отведу к Адольфу! Где Адольф?» Мне это надоело и я решил, что целесообразнее будет пойти с ней в немецкую комендатуру. Она вцепилась в мой рукав и повела меня в поперечную улицу. Дочке я сказал, чтобы она ждала меня на том же месте. По дороге мы встретили немецкого офицера. Он дотронулся до своей шеи и сделал выразительный жест: мол, повесят. Я тогда не обратил на это внимания, но сейчас я отдаю себе отчёт в том, что я избежал очень серьёзной опасности и действительно мог быть повешенным. Мы дошли до хатки с открытыми окнами. На крики женщины появились три немецких фельдфебеля. Я начал им об’яснять по-немецки, что я нашёл доску вблизи огорода и не думал её красть у этой женщины. Но они не слушали меня. Один из них, очевидно, Адольф — любовник этой женщины — спросил её: «Крал?» Она стала кивать утвердительно головой. Тогда все три немца выбежали из хаты. Они внезапно набросились на меня и начали меня бить. Один из них наступил мне своим сапогом на большой палец левой ноги и поломал одну фалангу. Но тогда я боли не почувствовал: я бросился бежать. Немцы меня не преследовали. К сожалению, я заметил, что уличка упиралась в тупик. Я вспомнил, что меня ждёт дочка и повернул обратно. Немцы продолжали стоять посреди улицы в угрожающих позах. Я попросил их пропустить меня, так как меня ждёт дочь. Но они набросились на меня вновь и стали опять бить. На этот раз я отбежал довольно далеко, перелез через забор и круговым путём дошёл до того места, где должна была ждать меня дочь. Однако, её больше там не оказалось. Очень обеспокоенный, я пошёл домой в надежде, что дочь уже дома. Но её и там не оказалось. Жена, которой я всё рассказал, набросилась на меня с криками о том очень разволновалась и заявила мне, что погубил ребёнка и что, очевидно, немцы её взяли и где-нибудь истязают. Мы выбежали с намерением искать ребёнка, хотя было уже поздно и темнело. К счастью, всё окончилось благополучно и мы встретили дочку недалеко от нашего дома.

Это избиение произвело на меня глубокое впечатление. Я почувствовал особенно остро, насколько немцы жестоки и несправедливы. Они поверили взбалмошной бабе и не пожелали выслушать меня. Они избили меня как мелкого воришку! И тем не менее я могу благословлять судьбу, что дело окончилось так благополучно для меня. Я думаю, что меня спасло моё знание немецкого языка. Благодаря этому я отделался «только избиением». Могло быть хуже: они могли меня расстрелять или повесить, и жест офицера отнюдь не был шуткой!

Я дал себе слово: впредь я буду по мере сил активно бороться с немцами. Буду делать всё возможное, чтобы вредить этим гадам.

12 июля. Немцы превратили нас в колониальных рабов и вызвали искусственный голод, обесценивши советский рубль и приравнявши марку к десяти рублям. Этим они вызвали подорожание продуктов в десять раз. Впрочем некоторые дефицитные товары подорожали в 20—30 раз. Бумажные марки, распространённые немцами по Украине, не имеют хода в Германии и таким образом они фактически не имеют никакой цены. Каждый день на базар мы тратим минимум 200 рублей, а жалованья я получаю в университете лишь 675 рублей в месяц. Таким образом, моего жалованья нам хватает лишь на три дня. Мы живём тем, что продаём вещи. Продаём всё, что только можно продать — ботинки, платья, бельё. Скоро нечего будет продавать. Сейчас заболел мой сын. Боимся, что у него тиф. Нужно ему купить немного риса, манной крупы, яиц, масла. А где взять деньги? Я готов продать свою душу дьяволу. Но, увы, где его искать?.. Часто на меня нападает такое отчаяние, что я подумываю о самоубийстве через повешение. Удерживает лишь мысль о том, что эти испытания временные и что рано или поздно советская власть вновь установится в Харькове. Но пока наши всё отступают и отступают и немцы празднуют победу за победой.

18 июля. Вчера на Павловской площади11 меня кто-то окликнул чей-то голос. Я обернулся и увидел моего бывшего ассистента знакомого Б. А. Никитского. Рядом с ним стоял какой-то гражданин средних лет, на которого я не обратил никакого внимания. Никитский стал меня расспрашивать относительно моей поездки в Германию. Зная, что он психически не вполне уравновешенный человек, я сначала отвечал ему очень сдержанно. Но он почему-то настойчиво стал добиваться от меня подробностей. Моя бдительность ослабилась и я стал отвечать более откровенно. Разговор принял примерно следующий оборот:

Никитский. Какие же у вас впечатления от поездки?

Я. И хорошие и плохие.

Никитский. Может быть у вас были тяжёлые моральные переживания?

Я. Да. Были и такие.

Никитский. А где вы служили в Германии?

Я. В течение десяти дней я служил в качестве врача в «трудовом» лагере для русских рабочий в Нёйкёльне, на южной окраине Берлина.

Никитский. Говорят, что с рабочими плохо обращаются?

Я. Да. Неважно. В этом то всё и дело! В министерстве по восточным делам (Ostministerium) мне предложили подать по этому поводу письменное заявление и рассказать, что делается в том лагере, где я был. Я изложил всю правду про голод, побои, издевательства. А теперь меня обвиняют чуть ли не в большевизме.

Незнакомец. Очевидно, вы написали только то, что видели лично?

Я. Да. Написал только правду.

Никитский. Какие же последствия?

Я. Неприятные. Меня вызвали в Гестапо для об’яснения.

Никитский (представляя мне незнакомца). Разрешите вас познакомить: это — сотрудник Гестапо!

Я понял, что стал жертвой провокации и постарался смягчить мои прежние слова относительно бедственного положения русских рабочих в Германии. Я заявил также, что политикой я никогда не занимался. Незнакомец хотел предложить мне свои услуги для раз’яснения этого дела: «Как член тайной полиции я может быть могу...» Но я поспешил прервать его: «Нет. Благодарю вас. Это дело, кажется, уже закончено. Не стоит его возбуждать вновь!» Обменявшись ещё несколькими фразами, мы расстались. Когда я рассказал моей жене, что произошло, она побранила меня за мою неосторожность. Я вполне согласен с тем, что вёл себя необдуманно. Но кто мог предположить, что Никитский так подведёт меня. Ведь это настоящая провокация. Как он смел так настойчиво задавать мне подобные провокационные вопросы в присутствии агента немецкой тайной полиции. То обстоятельство, что он психически не вполне нормальный человек не может извинить его. Повидимому, он устроил всё это сознательно. А ведь я мог ляпнуть и нечто похуже. После того как немцы избили меня, я нахожусь в очень повышенном настроении и дрожу от гнева при виде немцев. Я мог в присутствии гестаповца обругать их или назвать Гитлера соответствующими подходящими для этого эпитетами. В таком случае арест, пытки в Гестапо и расстрел были мне обеспечены.

20 июля. Там, где служит мой сын Олег, работает в качестве помощницы повара бывшая актриса. Она ещё молодая и миловидная. Но её лицо и улыбку портит дыра, зияющая на месте нескольких выбитых зубов. Вчера она рассказала по этому поводу следующее. Несколько месяцев тому назад она служила горничной в Frontsammelstelle, гостинице, расположенной неподалёку от Южного вокзала и предназначенной для немцев. Там как-то раз остановилась немецкая «сестра милосердия». Вечером эта немка выставила свои ботинки в коридор, чтобы их почистили. Горничная была очень занята и почистила обувь недостаточно хорошо. Утром раз’ярённая немка позвала горничную и, взявши ботинок за носок, ударила каблуком по лицу горничной. Удар пришёлся по зубам: несколько зубов были выбиты. Немецкие солдаты присутствовали при том, как немецкая «сестра милосердия» избивала русскую женщину. Однако, они не только не защитили актрису, но смеялись при виде этой дикой сцены.

27 июля. Вследствие безденежья я пошёл сегодня на Сумской базар продавать спички, привезённые мною из Германии. Ко мне подошёл высокий, уже довольно пожилой гражданин в сопровождении часового. Истребовав у меня документы и отобрав у меня паспорт, он заявил мне, что за паспортом я должен явиться на биржу труда. Когда я сказал ему, что профессор, он ответил мне нахально:

— Я тоже профессор. Приходите на биржу. Там ваше дело рассмотрят другие профессора.

Кроме того он назвал меня спекулянтом за то, что я продаю несколько коробок спичек.

Мне пришлось пойти в университет и взять новое удостоверение личности, так как старое было просрочено на несколько дней. Затем я пошёл на биржу труда. Там выяснилось, что нахала, который отобрал у меня паспорт, зовут Ковблох. Паспорт мне вернули. Я узнал от толпившихся на бирже граждан, что все эти Ковблохи и компания занимаются гнусными делами. Они отбирают паспорт и если документы не вполне в порядке, они возвращают паспорт только при получении крупных взяток (несколько тысяч рублей или продуктами). Если же человек не способен откупиться, они отправляют его либо на работы в Германию, либо рыть окопы около Харькова. Сколько подобных мерзавцев устроились на тёплые места под крылышком у немцев! Голодные люди продают последнее имущество, чтобы только раздобыть деньги, необходимые, чтобы откупиться и избегнуть посылки на принудительные работы.

28 июля. С 7 декабря 1941 г. в Харькове издаётся на украинском языке газетка «Нова Україна». Это — орган украинских националистов в сотрудничестве с Гестапо. Газета обливает грязью не только всё, что имеет отношение к коммунизму и к советской власти. Она брызжет слюной на всё русское. Величайшие гении человечества — Пушкин, Достоевский, Горький смешиваются с грязью только потому, что они представители могучей русской литературы. В газете сотрудничают безграмотные писаки. Например, в статье, озаглавленной «Таємниця масонства» и напечатанной 12 июля 1942 г. некий Ващенко преподносит своим читателям плоды своих изумительных бредовых откровений. Он попутал, например, историка Тита Ливия с римским императором Титом. В этой же статье говорится о том, что термидорианцы были евреями... Прочтя эту статью, мне захотелось написать в редакцию письмо и высмеять незадачливого автора этой статьи. Но затем я подумал, что с врагами во время войны не полемизируют. Их бьют. Придёт время, когда все эти господа Ващенко ответят перед советской властью. А пока пусть пишут. Чем глупее и безграмотнее, тем лучше.

* * *

Я глубоко убеждён в конечной победе советских войск и английской армии. Коммунизм — это будущность человечества. Все победы немцев это — лишь временные победы. Несмотря на их огромные военные успехи, от них в этом году ожидали ещё большего. Если даже советская власть будет принуждена сдать Москву и Ленинград и если наши войска отойдёт к Волге, а затем к Уралу, большевики мира не заключат. Напрасно немцы на это надеятся. Чем большую территорию занимают немцы, тем они слабее, так как оккупация обширных территорий отнимает от фронта огромные силы. Ведь согласно гениальному плану Сталина все главнейшие советские заводы построены на Урале или к востоку от него. Они находятся вне досягаемости немцев. Совершенно очевидно, что немцы напрягают свои последние силы, между тем как сил у русских ещё много, а американцы, те ещё и не начали воевать.

29 июля. В связи с приказом немецкого командования, запрещающего гражданам Харькова ходить в деревню для обмена вещей на продукты, цены на базарах очень резко повысились. Повидимому, немцы собираются всё выкачать из деревни в Германию и поэтому они создают искусственный голод в городах.

30 июля. Повидимому, Гестапо интересуется мною. Сегодня у моей жены был разговор с неким доктором Ворониным (он требует, чтобы его именовали «профессором»). Этот Воронин почти наверняка связан с Гестапо. Он был недавно в Берлине и вернулся оттуда позже меня. Он заявил моей жене, что он беседовал в Берлине с доктором Фастом, помощником доктора Вегнера, и что Фаст будто бы сказал ему, что я — большевик и занимался в русском лагере большевистской пропагандой. Будто бы Фаст спрашивал у Воронина, коммунист ли я и будто бы Фаст жаловался на то, что я оскорбил его, причём на него стучал и т. д. Наконец Воронин заявил моей жене, что он обязательно хочет поговорить со мной лично. Всё это пахнет провокацией и я решил с Ворониным не встречаться. Я убеждён, что он подослан ко мне немецкой тайной полицией.

* * *

Как хочется умереть! У меня имеется хлороформ. Авось засну и больше не проснусь*. Жизнь при немцах без всяких перспектив. Она унизительна. Она ужасна. А советские войска сейчас так далеко от Харькова, что было бы бессмысленно рассчитывать на их быстрое возвращение... Это произойдёт, но не скоро. А пока...

* К сожалению, я сделал эту глупость и попробовал нюхать хлороформ. Я действительно быстро заснул, но проснулся через некоторое время с сильной головной болью и тошнотой. Хлороформ был нечистым и мне было очень плохо с сердцем. Увы, этот опыт не увенчался желанной смертью. (Примечание написано 5/IX 43 г.)

31 июля. Мы ужасно питаемся. Денег нет. Я испытываю вечно голод, особенно качественный. Мы никогда не едим ни мяса, ни сахара. Питаемся овощами и чёрным хлебом такого скверного качества, что мы все страдаем поносом.

2 августа. Мой сын рассказал мне сегодня следующее. Немцы и особенно украинские полицейские зверски бьют военнопленных. Мой сын присутствовал, например, при следующей сценке: полицейскому понравилась обувь одного военнопленного. Он подходит к пленному и приказывает снять её. Пленный исполняет приказ недостаточно быстро. Тогда полицейский бьёт его кулаком по лицу... Немцы не терпят украинских полицейских и часто бьют их. Конечно, украинцы сносят безропотно эти побои. Ведь их бьют их хозяева, их «освободители».

Впрочем, недавно Олег тоже двинул по морде одного полицейского. Вообще я против мордобития, но в данном случае я никак не мог осудить моего сына и будь я в его положении и на двадцать лет помоложе, я бы поступил таким же точно образом. Олег возвращался домой в 9 часов вечера. Вдруг на углу Лермонтовской (т. е. совсем близко от своего дома) он слышит окрик:

— Стой!

Из темноты выходит щупленький украинский полицейский с винтовкой и говорит:

— Пред’являй пропуск или давай 300 рублей. А то отведу в комендатуру, там дороже заплатишь.

У Олика с собой пропуска не было. Денег тоже. Он размахнулся и со всей силы дал по морде «представителю порядка». Тот грохнулся на землю. Затем вскочил, бросил винтовку и побежал куда глаза глядят. Олег поднял винтовку, поставил её к забору и быстрым шагом дошёл до нашего дома.

Говорят, что почти все украинские полицейские занимаются подобными вымогательствами и являются настоящими бандитами.

4 августа. С возмущением читал сегодняшний номер украинской газеты «Нова Україна» (№171/188). Он почти целиком посвящён пропаганде, имеющей целью навербовать новых рабочих для работы в Германии. Условия жизни украинских рабочих описываются как идеальные. Если бы я сам собственными глазами не видел в каких адских условиях живут русские рабочие в Германии, как они голодают в лагерях, как их бьют, как они томятся за колючей проволкой, я, прочтя этот номер газеты, поверил бы, что жить в Германии хорошо. Нашлись мерзавцы вроде доктора Веприцкого (подписывается теперь профессором), которые, побывавши в Германии и несомненно видавши все эти ужасы, имеют нахальство заявлять, что нашим рабочим якобы хорошо живётся в немецких лагерях. Какая это подлость! Что касается меня, то я с ужасом вспоминаю, как в лагере для харьковских рабочих в Берлине отёкшие от голода, измученные непосильной работой люди говорили мне с отчаянием: «Ах, доктор! Как нас обманули! Если бы мы только знали, что нас ожидает здесь, мы бы умерли, а не позволили бы себя увезти силой из Харькова...» Без чувства глубокой жалости я не могу вспомнить украинских женщин, которых я встретил на бирже труда в Берлине в тот день, когда туда прибыл их транспорт, выехавший из Харькова 10 апреля 1942 г. Узнавши, что я русский врач, что я не эмигрант, девушки окружили меня и спрашивали: «Неужели нас тут тоже будут бить? Неужели нас и тут будут кормить семячками вместо хлеба, как это делали во время пути? Неужели мы будем жить за проволокой?..» Что я мог им ответить? Бедные они, бедные!

9 августа. Немцы опубликовали сообщение о том, что во время войны с Советской Россией они потеряли убитыми лишь 274.000 человек. Между тем ясно, что их действительные потери во много раз превышают эту цифру.

13 августа. Очень многие ждут прихода советских войск. Ведь так жить больше невозможно. Несмотря на урожай, цены не падают. Жалованье осталось тем же, как и при советской власти, а килограмм хлеба вместо полтора рубля стоит сейчас 120—130 рублей. Ну, разве это мыслимо? Немцы явно зарвались и расчитывают только на свою силу. Нет, голубчики, вы ещё испытаете, что значит гнев великого народа, над которым вы посмели издеваться!

Прибывшие из Воронежа беженцы рассказывают как там хорошо жилось до прихода туда немцев. Всего было вдоволь и хлеба, и сахара, и масла, и конфет. Очевидно, до войны советская власть предусмотрительно сделала огромные запасы.

Я переоцениваю ценности, вернее, я оцениваю те, которые я недооценивал. Сейчас я отдал себе в полной мере отчёт, насколько гениально руководство нашего великого и любимого товарища Сталина. Как замечательно то, что основные заводы были построены либо на Урале, либо за Уралом. Туда немцам не дойти. Ведь в мирное время нужно было всё это предвидеть!

Когда наши вернутся обратно, они вероятно будут относиться к нам подозрительно, будут бояться, что мы пропитались тут немецким духом. Эх, неужели они не поймут, что мы, пережившие ужасы фашистского режима, мы гораздо более большевистски настроены, чем многие из тех, которые эвакуировались на восток и не познали всех ужасов немецкой оккупации!..

16 августа. Говорят, что советские люди повредили электростанцию в Харькове. Факт тот, что трамвай опять не ходит и что электрический свет исчез во многих помещениях. Носятся слухи о том, что немцы повесили директора, инженера, заведующего цехом и одного рабочего электростанции. Не ручаюсь за достоверность этих сведений.

17 августа. Сегодня я выполнил моё первое в жизни революционное действие: я разбросал антифашистские прокламации. Написал я их по-немецки печатными буквами и от руки. Я призывал немецких солдат бросить оружие. В прокламации было написано: «Немецкие солдаты, рабочие и крестьяне. Не воюйте против нас. Мы вам не враги. Боритесь только с вашими собственными капиталистами.» Кроме этого я выписал слова «Интернационала» на немецком языке (припев). Я положил эти прокламации рядом с «Гигантом», огромным зданием, занятым немцами. Часть прокламаций я разбросал на Пушкинской улице, а часть на кладбище по ту сторону «Гиганта». Думаю, что немецкие солдаты неизбежно должны натолкнуться на эти клочки бумаги и прочесть их содержание. К сожалению, я не сумел изменить моего почерка. Если каким-нибудь образом подозрение в разбрасывании прокламаций падёт на меня, я не смогу этого отрицать. Разбрасывание прошло благополучно. Однако, тревожит мысль о возможных последствиях: вдруг немцы арестуют совершенно невинных людей...

* * *

Вот пример того, как немцы издеваются над нами. Прохожу я сегодня по улице Тринклера. Против бывшего военного госпиталя стоят три немецких солдата и флиртуют с тремя девицами. Я шёл медленно, так как чувствовал себя больным и слабым. Вдруг слышу:

— Пст! Алло!

Оборачиваюсь. Немцы указывают мне на землю. У меня в голове промелькнула мысль о том, что у меня вывалились прокламации, которые лежали у меня в кармане. Я посмотрел в указанном направлении, но ничего не увидел. Однако, один немец продолжает показывать на землю пальцем. Тогда я заметил, что он хочет обратить моё внимание на большой окурок сигары, который валялся на земле. Очевидно, он выбросил этот окурок, а затем ему стало жалко, что пропадает так много добра и он, решивши, что я курю, захотел, чтобы я подобрал окурок и поблагодарил его. «Ведь русские — свиньи: они будут рады выкурить и немецкий окурок.» Когда я это понял, я сказал немцу: «Das ist nicht mein!» «Это — не моё!..», желая ему дать понять, что я не допускаю даже мысли подобрать чужой окурок. Этот ответ разочаровал немца. Очевидно, он рассчитывал, что я не только подберу окурок, но и поблагодарю его. Я оказался неблагодарным человеком, не оценившим немецкую «вежливость».

19 августа. Несмотря на урожай, цены не падают. Стакан ржаной муки стоит попрежнему 14 рублей, а стакан пшеницы нового урожая стоит 17 рублей. Два-три килограмма дров (т. е. рубленых досок) продают за 10—15 рублей. А нам нужно ежедневно на 50—60 рублей дров для того, чтобы приготовить обед. Что же делать? Остаётся только одно: красть. Каждый вечер, когда темнеет, я выхожу на Чайковскую улицу и выламываю доски из деревянного тротуара. Если немцы меня поймают, они меня расстреляют. Но что же делать? Не погибать же от голода вследствие невозможности разогреть пищу...

Теперь я начинаю думать, что я совершил ошибку: в октябре 1941 года нужно было эвакуироваться на восток. Но как я мог это сделать! Уже не говоря о том, что я был оставлен на оборону города, моя жена была больна. Олег лежал с вывихом ноги, а я чувствовал себя таким больным и слабым, что не мог бы пройти пешком и трёх вёрст. Да и лучше ли теперь по ту сторону фронта? Немцы распространяют слухи о том, что в СССР — голод. Кому верить? Знаю только одно, что жить в Харькове нестерпимо ужасно.

27 августа. Уже более месяца я заведую анатомическим музеем и кафедрой анатомии медицинского института12. Я привожу музей в порядок, располагая препараты так, чтобы иллюстрировать эволюционную теорию Дарвина.

Вместе с другими профессорами мединститута я осмотрел недавно помещение химического корпуса13, где расположены почти все кафедры медицинского института. Всё оказалось в идеальном порядке. Выяснилось, что медицинский институт может с осени возобновить свою работу. Не прошло и трёх дней после этого осмотра, как дирекция Мединститута получила от немецкого командования предписание освободить в течение 48 часов помещение химического корпуса. Немцы предполагали вселить туда какое-то важное учреждение, чуть ли не какой-то штаб. Началась вакханалия. Всех работников университета, как служителей, так и профессоров, согнали в химический корпус для переноски имущества в Дом государственной промышленности. В виду спешки имущество выбрасывалось в полном беспорядке. Люди наступали на стеклянные приборы, брошенные на пол, давили градуированные пипетки и термометры. Некоторые Служители крали всё ценное и были более заняты набиванием себе карманов, чем переносом предметов. Погибло огромное количество ценнейших приборов. Всё это перевозилось на телегах и сбрасывалось около Дома государственной промышленности. Помещение, отведённое в этом доме, не запиралось и в него легко было проникнуть через окна. Одна ассистентка заходит в комнаты, где было сложено имущество кафедры физики и застаёт внутри комнаты немцев, влезших туда через окна. Словом, от огромного и ценного имущества медицинского института в течение нескольких дней почти ничего не осталось. Любопытнее всего то, что немцы так и не вселились в химический корпус. Здание стоит пустым. Стоило производить разгром ценнейшего имущества? Когда представитель университета обратился в немецкую комендатуру с вопросом, зачем всё это было сделано, ему ответили: «Что делать? — Война!» Это, конечно, лишь отговорка. Не было никакой нужды в том, чтобы уничтожать имущество медицинского института.

29 августа. Доцент Н. А. Золотова рассказала мне, что один из её знакомых, профессор Воронежского университета имел сына, страдавшего болезнью Литля (спастическим параличем). Немцы приказали ему покинуть город, но не разрешили эвакуировать больного сына. Наряду с прочими больными они расстреляли этого мальчика.

* * *

Немцы арестовали обербургомистра, профессора Крамаренко и ряд районных бургомистров. Говорят, что причина арестов — крупные взятки, которые брали все эти чиновники. За деньги или за продукты можно было освободиться от принудительной посылки на работы в Германию, от рытья окопов и т. д. Украинские националисты, выдвинутые на видные посты, оказались взяточниками и воришками. Говорят, что немцы их расстреляли. Если это верно, то жалеть о такой мрази не приходится.

2 сентября. В газете «Нова Україна» напечатана статья на тему «Українська лЁтература в боротьбЁ з бЁльшовизмом». В этой статье  в которой восхваляется украинский писатель Хвилевой за то, что в довоенное время, числясь коммунистом, он печатал рассказы, в которых исподтишка ругал и дискредитировал советскую власть. И вот это двурушничество рассматривается как доблесть. Эта статья наглядно доказывает, что большевики были правы, когда расстреливали подобных типов.

4 сентября. Моя дочь учится в 17-й школе. В этой школе применяются розги. Это — факт. Пока пороли только мальчиков, но нет никакой гарантии в том, что директор не сочтёт нужным применять физические воздействия и по отношению к девочкам. Занимается поркой сам директор. Он — украинский националист. Ведёт себя как зверь. Дети его не терпят. Повидимому, он садист. Недавно он собственноручно выпорол мальчика лишь за то, что тот опоздал на занятия. Моя дочь сама видела как он схватил за ухо мальчика, толкнувшего на лестнице своего товарища. Недавно этот мерзавец произнёс речь перед школьниками. Он заявил им, что при большевиках дети якобы голодали, а что теперь они могут вдоволь есть белые булки с маслом. И это говорилось несчастным, истощённым от голода детям, которые со времени прихода немцев в Харьков не видели белой булки и мечтают лишь о куске самого чёрного хлеба. Очевидно, этот тип хотел просто поиздеваться над детьми. Вполне понятно, что эта часть его речи была встречена ироническими замечаниями и смехом.

5 сентября. Г. С. Козырев рассказывал мне, что в Полтавской области крестьяне очень недовольны немцами. Всё начальство, все кому не лень бьют крестьян по лицу. Чуть слово — в зубы. Пример руко-прикладства дал немецкий комендант, а затем этому примеру последовали и староста, и полицейские, и все мелкие чиновники. Жуткое время!..

6 сентября. Я прочёл в газете о том, что в Харькове уже зарегистрировано четыре миллионера. Корреспондент газеты захлёбывается от радости, сообщая этот факт. Между тем вполне ясно, что эти четыре миллионера это — четыре спекулянта, которые нажились на народном бедствии и на голоде, скупая вещи за бесценок и продавая их по дорогой цене. И вот такие мерзавцы являются сейчас в почёте. Впрочем их богатство — относительное. Ведь хлеб стоит сейчас 100 рублей кило. Значит «миллионер» способен на весь свой капитал купить лишь десять тонн хлеба. В заграничном масштабе это маловато.

8 сентября. Ко мне заходил по делу истопник Тихонович. Он рассказал, что на бирже труда получены списки харьковских рабочих, посланных на работу в Германию и скончавшихся там от голода и всевозможных лишений. В списке числится около трёх тысяч человек. На бирже — паника. Чиновники не знают как сообщить об этом населению. На домах расклеены плакаты, призывающие украинских граждан ехать в Германию, где так хорошо и вольно живётся. А тут вдруг такая неприятная и безжалостная действительность: три тысячи харьковских граждан погибли от голода и всевозможных лишений.

11 сентября. В Харькове появилось много немцев в гражданской одежде. Говорят, что в Германии ухудшилось положение с продовольствием. Кроме того англичане и американцы сильно бомбят немецкие города. Видимо, жить в Харькове спокойнее. Ясно, что все эти немцы, приехавшие на Украину, не голодают, ибо они получают прекрасные пайки...

0

28

12 сентября. Мой сын был на вокзале и видел поезд, состоящий из товарных вагонов, в которые были погружены украинские женщины. Их отсылают на принудительную работу в Германию. Многих из них схватили на улице. Им не дали возможности зайти домой, взять свои вещи и проститься со своими близкими. У многих из этих женщин дома остались дети. Некоторые женщины рыдают, бьются в истерике. Немцам это, конечно, безразлично. Ведь русские люди в их представлении — это просто скот.

18 сентября. Вскоре после прихода немцев в Харьков таинственно исчезли некоторые профессора, в частноси хирурги Недохлебов, Шевандин и Какушкин. Предполагали, что немцы арестовали их вместе со всеми членами их семьи и расстреляли. Но осталось неизвестным, чем об’ясняется подобное злодеяние. Их квартиры были запечатаны. Недавно немцы сняли печати с квартиры проф. Какушкина и мой сын Олег там побывал. Квартира разграблена немцами. Это подтверждает то обстоятельство, что Какушкин был расстрелян со всеми членами его семьи.

* * *

В университете вывешено издевательское об’явление. Предлагается профессорам и преподавателям итти пешком в лес, расположенный километрах в 30 от города, и заняться там рубкой дров. Две трети этих дров нужно сдать государству, а одну треть можно взять себе. Спрашивается: как же довести нарубленные дрова домой. Транспорта нет. Поэтому их нужно было бы нести на плечах или вести на тачке. Ясно, что никто из профессоров, обессиленных длительным голодоманием, не имеет возможности воспользоваться подобным предложением. Вот на каких условиях немцы снабжают профессуру топливом!..

22 сентября. Я занят писанием коротких антифашистских рассказов. Я надеюсь их опубликовать после того, как в Харькове вновь установится советская власть. Пока я написал следующие рассказы: «Месть», «Лучи смерти», «По приказанию партии», «Героиня», «Лиса Патрикеевна», «Миллионер», «Наследство» и др. Думаю посвятить этот сборник нашим героическим партизанам.

* * *

Немцы распорядились о том, чтобы были закрыты все кооперативы. Первые взносы не возвращаются. У меня пропало около 500 рублей паевых взносов. Даже в наше время это довольно крупная сумма, почти равная моему месячному жалованью в университете. Вот как немцы охраняют законность.

24 сентября. После установления таксы на продукты все с’естные припасы исчезли с рынка. На базаре продаются лишь фрукты и некоторые (не таксированные) овощи. Продают и мясо, но торговцы нашли способ, чтобы обойти закон. До установления таксы можно было купить прекрасный кусок мяса (мякоть) за 160 или 170 рублей кило, а теперь продают кило мяса за 100—120 рублей, но половину накладывают костей и сухожилий. В общем они не остаются в убытке.

* * *

Нынешние власти всеми способами выкачивают деньги из населения. Например, я должен буду заплатить 90 рублей за воду. А ведь воды нет в доме с тех пор как немцы овладели Харьковом. Воду приходится носить с Журавлёвки. Раньше носил воду я. Теперь нам носит её одна женщина. За два ведра воды мы платим ежедневно 15 рублей. За что же платить ещё и государству... нашим правителям?

26 сентября. Сегодня опубликован приказ о том, что населению строжайше запрещается пускать к себе ночевать немцев. Видимо, дела немцев ухудшились. Участились случаи дезертирства. Этот приказ должен помочь немецким жандармам обнаруживать дезертиров. В другом приказе запрещается хождение по улицам позже 18Ѕ часов. Очевидно, немцы боятся оживившейся деятельности партизан.

На улице развешан также приказ относительно присуждения какого-то полицейского к тюремному заключению сроком на год за то, что он от одной гражданки потребовал сумму в 6000 рублей за то, чтобы вычеркнуть её из списка лиц, направленных для работы в Германию. Этот приказ свидетельствует о том, что граждане направляются в Германию насильственно, что население осведомлено об адских условиях существования украинских рабочих в Германии, что украинская полиция находится в состоянии полного разложения. Подписавший приказ генерал Рейхель угрожает впредь карать взяточников смертной казнью. Не поможет! Слишком велико происзошедшее разложение.

27 сентября. Начал было перечитывать «Пана Халявского» Квитки Основяненко и должен был бросить. Почти на каждой странице там говорится о пище и о том как её приготовляют. А у меня в животе желудке пусто. Самое вкусное блюдо у нас считается варёная картофель, конечно, без масла. А то всё — кабачки, варенные бобы, морковь... Хорошо ещё, что хлеб есть — Олег приносит. От длительного недоедания все мои мысли — только о разных блюдах. При чтении классиков поражаешься, как много места они уделяли описанию еды и питья. Читать эти произведения на голодный желудок — мучительно. Недавно я перечитывал сочинение Гоголя «Старосветские помещики» и не мог выдержать — бросил чтение. Уж слишком часто Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна поглощали самую разнообразную пищу. Чтение превращалось у меня в сплошное урчание желудка.

1 октября. Украинские националисты всячески стараются поймать в свои сети даже русскую профессуру. Они развивают свою деятельность через культурно-просветительное общество «ПросвЁта». 29 сентября я получил приглашение явиться на заседание в Пропаганда Штафель по поводу издания антисоветских брошюр. Я, конечно, не пошёл на это собрание. А сегодня я получил следующую бумагу, написанную на украинском языке:

«Профессору Л. П. Николаеву. К сожалению, вы не приняли участия в совещании 30/IX с. г. в Пропаганда Штафель по поводу издания антибольшевистских брошюр. Поэтому я прошу вас лично зайти ко мне по этому делу в пятницу 2.X в 2 ч. дня в “ПросвЁту”.

Председатель совета общества “ПросвЁта”

проф. Дубровский»

Вот дурни! Они, очевидно, надеятся на то, что я буду им писать научно-популярные брошюры, в которых я буду обливать грязью советскую власть. Как был бы удивлён Дубровский, если бы он мог взглянуть в мою душу и убедиться в том, что я готов отдать мою жизнь за советскую власть. Да. Это было бы для него большим сюрпризом.

2 октября. В номере 215/232/ «Нової України» от 25 сентября 1942 г. была напечатана возмутительная статья, озаглавленная «КультурнЁ погляди москалЁв». В ней говорится о Достоевском. Немец, писавший эту статью, пытается облить грязью великого русского писателя. В частности, говорится о том, что «евреи способствовали невероятной славе Достоевского». И это пишется о Достоевском, который в конце своей жизни был известен своим антисемитизмом. Эта статья вызвала возмущение у русских людей. В университете я случайно слышал разговор между двумя филологами. Оба ругали автора этого пасквиля и удивлялись как подобные статьи могут печататься в местной газете. По-моему, удивляться тут нечему: для украинских националистов, продавшихся немцам, ненавистны не только большевики, но и вся русская культура. Они глубоко ненавидят «москалей», т. е. весь русский народ. Эта кучка оголтелых мракобесов не имеет никакой почвы в украинских массах. Украинский народ несомненно чувствует братскую близость и любовь к великому русскому народу. Истинные украинцы любят и уважают русскую литературу так же, как русские относятся с уважением к украинской культуре. Попытки посеять вражду между русскими и украинцами заранее обречены на провал.

10 октября. Слышал сегодня, что немцы забрали у крестьян весь урожай и даже овощи. У многих крестьян они отбирают и коров. Они выдают крестьянами лишь по 300 гр. хлеба.

* * *

Я не единственный профессор научный работник, которого немцы избивали. Прошлой зимой д-р Раевский переносил вещи своей кафедры из Гистологического корпуса, занятого немцами, в Анатомический институт. Явился немец. «Ты что тут делаешь? Воруешь?» — «Нет. Это мои вещи». «Ах, так. Ты ещё и рассуждаешь.» И немец ударил Раевского по лицу. Мол, знай наших и нашу высокую культуру!

17 октября. Из Германии в Харьков приехало много немцев. Очевидно, в Heimat’е голодно и они прибыли в голодный Харьков подкормиться за счёт населения. Хотя немецкое командование, очевидно, заботится об их пропитании, им приходится знакомиться с некоторыми бытовыми особенностями нашего города. Например, сегодня я не без злорадства видел как один немец в штатском, одетый с иголочки в новый костюм, шёл по Лермонтовской улице с пустым ведром в поисках воды. Вряд ли в Германии ему приходилось заниматься столь низменными делами.

* * *

Сегодня ко мне приходила Нина Т-вич с просьбой выдать ей справку о болезни. Её хотят забрать в Германию на работы. Она вполне здоровая девушка. Я её научил, как нужно симулировать ишиас. Мы много раз репетировали то, что она должна будет делать и говорить при различных испытаниях. Я выдал ей также справку о том, что якобы лечил её от ишиаса в течение года. Всё это очень рискованно, так как Нина Т-вич весьма легкомысленная девица и при осмотре её медицинской комиссией она может провалиться. За ложные справки немцы посылают врачей на 3—4 месяца на принудительные работы. Ну, будь что будет. Уходя, Нина Т-вич имела бестактность сунуть мне пачку советских денег. Я отказался их принять. Если я рискую своей головой, я хочу по крайней мере иметь чувство, что делаю это идейно, а не ради 500 или 600 рублей.

* * *

По Сумской улице, рядом с базаром, немцы вели около сорока пленных советских матросов. Руки были у них связаны. Они гордо пели «Интернационал» и «Раскинулось море широко». Одного матроса конвойный ударил прикладом, но тот продолжал петь. Люди, глядя на матросов, плакали. Женщины предлагали им хлеба. Но матросы отказывались, говоря, что всё равно их, очевидно, ведут на расстрел. Они голодают уже три дня. Меня глубоко взволновал этот рассказ. Он, повидимому, вполне достоверен, так как я слышал его от двух очевидцев.

Мой сын рассказывал, что недавно по Клочковской улице конвойные вели обезоруженных немецких солдат, которые кричали «Rot Front!». Вероятно, в недрах немецкой армии идёт коммунистическая работа. Ведь одно время в Германии нашлось около пяти миллионов человек, голосовавших за коммунистическую партию. Часть из них осталась верной своим убеждениям. Немецкие коммунисты, очевидно, где-то работают в подполье...

Олег бывает иногда в окрестностях города. Он рассказывает, что число партизан огромно, что в некоторых направлениях немцы могут передвигаться по дорогам лишь крупными вооружёнными отрядами. Крестьяне поддерживают партизан. В одном селе около города Волчанска немцы об’явили реквизицию скота: крестьяне должны были привести на следующий день весь свой скот в определённый пункт. Однако ночью крестьяне угнали весь скот в ближайший лес и передали его партизанам. Утром к сборному пункту пригнали скот лишь староста и несколько кулаков.

* * *

Олег знаком с одним пленным командиром РККА, который говорил ему (или хвастался), что он знает место, где закопаны деньги на миллионы рублей. Дело происходило якобы так. При отступлении советской армии около Житомира некоторые части оказались окружёнными немцами. Они пытались пробиться на восток. В одной из этих частей находились три грузовика, груженных советскими денежными купюрами (по 30, 50 и 100 рублей). Было дано распоряжение закопать эти деньги в условном месте. Это поручение было дано трём военным, в том числе и знакомому Олега. Они выбрали поляну в лесу, вырыли большую яму и сложили туда все деньги. После этого они зарыли этот клад, сравняли края ямы с уровнем земли и сделали на деревьях несколько зарубок. Знакомый Олега потерял из вида остальных двух участников этого дела. После войны он намеревается откопать этот многомиллионный клад...

20 октября. Немцы не считают нас за людей и подвергают всевозможным унижениям. Недавно я проходил через двор одного дома, расположенного по улице Дзержинского14. На балконе второго этажа сидел немецкий солдат. Во дворе на солнце лежала небольшая чёрная собака, очевидно, принадлежавшая этому немцу. Солдат натравливал собаку на меня. Но пёс был настроен мирно и он лишь тявкал, глядя на меня. А сегодня этот же пёс набросился на меня и укусил меня за ногу. Немец может быть доволен: ему удалось выдрессировать своего пса и приучить его набрасываться на русских.

* * *

Олег имеет возможность слушать иногда советское радио. Дела немцев на фронте значительно ухудшились. Олег предсказывает, что советские войска скоро возьмут Харьков. Я верю в это, но думаю, что это произойдёт ещё не скоро.

21 октября. Вчера повесился доктор Воронин. Он почти наверняка Есть основания думать, что он был связан с Гестапо. Видимо, его хозяева требовали от него чего-то, что он не мог выполнить. Перед смертью он сказал такую фразу: «Я запутался в своих делах». Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что ему было поручено следить за мной. После своего возвращения из Германии он очень стремился познакомиться со мной, хотя до этого мы часто встречались и не кланялись. Большой это был мерзавец.

* * *

Жена доктора Богачевского часто иногда имеет коммерческие дела с немцами. Ей часто приходится разговаривать с ними. Немцы ей говорили, что многие из них ненавидят Гитлера и фашистский режим, что в Германии драконовские законы и что жить там очень тяжело. Многие немцы не сочувствуют войне с русскими... Хоть бы всё это было правда.

22 октября. Через два дня будет год как немцы заняли Харьков. За год они ничего не сделали, чтобы улучшить положение в городе. Воды нет, света нет. Трамваи не ходят. Попрежнему многие жители голодают. Немцы выдают нищенские пайки.

* * *

У немцев есть стремление приобрести красноармейские звёзды и маленькие портреты Ленина и Сталина. Они предлагают за это большие деньги. Не совсем понятно, для чего это им нужно.

* * *

Немецкие сводки стали что-то очень бледными. Там имеются, например, следующие сведения: «На донском фронте атаки красных были отбиты румынскими войсками». Это, повидимому, означает, что немцев бьют, а они кивают на румын. Мол, не мы отступили, а наши храбрейшие союзники. Румыны всегда славились трусостью. В данное время им приходится воевать далеко от родины и вероятно они не испытывают при этом никакого энтузиазма. Они чувствуют, очевидно, что приносимые ими жертвы полезны только для немцев.

24 октября. Годовщина прихода немцев. Казённые восторги в газете. Заставили вывесить флаги. Вчера дворник приходил к нам за простынями для флагов. Я послал его к чорту. Впрочем флагов по городу вывешено довольно мало. Их много лишь на Сумской улице.

Сегодняшний номер газеты «Нова Україна» является особенно омерзительным. Среди возмутительных статей, которые там напечатаны, выделяется статья митрополита Теофила. Он поспешил из’явить немцам свои верноподданнические чувства. В пылу красноречия он умудрился облить грязью даже светлый образ Юлиана Отступника. С пеной у рта он доносит немцам о том, что в Харькове ещё остались большевики. Вот такого вздёрнуть, пожалуй, не грех!

* * *

Прохожу сегодня по Сумской улице и на углу Каразинской вижу выставленные фотографии под заголовком: «Наши рабочие в Германии». Гляжу... и узнаю. Узнаю комнату амбулатории, где я работал в течение десяти дней тогда, когда я служил врачом в лагере в Нёйкёльне. Узнаю фельдшера, работавшего со мной, ящик с медикаментами, или вернее... без медикаментов. А ведь эта комната находится в лагере, оплетённом колючей проволокой, в лагере, где умерли от голода несколько десятков рабочих. Небось это не показано на фотографиях. И вот этот комплект снимков демонстрируется как доказательство того, что русским живётся хорошо в Германии!.. Ловкость рук и никакого мошенства!..

26 октября. Недавно по улице шёл немецкий офицер со своей переводчицей. Это была молодая и хорошо одетая женщина. Не знаю, по какому поводу произошла ссора между этой русской и одной немкой. Немка отхлестала русскую по лицу. Немецкий офицер поспешил скрыться. Он, конечно, не подумал защитить русскую женщину. Впрочем, мне такой не жалко. Сколько баб гуляют теперь с немцами, благо рожи у них пригожие. Позор!

* * *

Г. С. Доц. Козырев лично видел, как немецкий солдат с винтовкой конвоировал русского пленного и при этом поминутно бил его по лицу. Пленный шёл весь окровавленный.

28 октября. С 25 октября вновь установлены твёрдые цены на продукты. Поэтому опять ничего нельзя купить на базарах. Цены установлены следующие: пшеничная мука — 105 р. килограмм, пшено — 105 руб., гречневая крупа — 150 р., молоко — 30 р. литр, постное масло — 400 р. литр, картофель — 27 р. кило, капуста — 6 р. кило и т. д. На базаре очень много продуктов. Любопытно, что сегодня в газете «Нова Україна» расхваливаются купцы: они, мол, стремятся к снижению цен. Какой блёф! Это — первосортные спекулянты, они все стремятся реализовать огромные прибыли. Любопытно, что с твёрдыми ценами никто не считается. Например, рядом с об’явлением, фиксирующим цену на кило картофеля в 27 рублей, бабы продают картошку на десяток по 65, 85 и даже по 100 рублей.

30 октября. Немцы раз’езжают на автомобилях по городу и давят граждан. Уже погибли таким образом проф. Багалей (дочь академика Багалея) и д-р Игумнов. Этот последний был милейшим стариком. Один мальчик, лечащийся сейчас в Институте ортопедии, рассказывал моей жене, что немецкий шофёр наехал на него нарочно. Я охотно этому верю, так как недавно со мной произошёл следующий случай. Я ехал на велосипеде по шоссе на южной окраине Харькова. По бокам шоссе находился песок, по которому ехать на велосипеде невозможно. Позади меня раздался автомобильный гудок. Я стал ехать по правому краю шоссе около самого песка. Немецкому шоферу, повидимому, не понравилось, что я не с’езжаю на песок. Хотя шоссе было широкое и места было много, он провёл свою машину на несколько сантиметров от меня и при этом ругался. Лишь чудом я удержался в равновесии и не свалился на песок. А ведь этот шофёр так же свободно мог наехать на меня. Что значит для немца задавить какого-то русского?

* * *

Музей анатомии я открою на-днях для публики. Я приурочу это к двадцатипятилетнему юбилею Октября. Ни немцы, ни украинцы, конечно, этого не заметят. Открытие музея я буду рассматривать как мой подарок советской власти в День Октября. Правда, этого никто не оценит. Но факт останется фактом.

1 ноября. К. П. Антимонова, являющаяся наполовину немкой и отнюдь не сочувствующая советской власти, рассказала мне следующее: Её знакомая, рабочая женщина была послана весной в Германию. Недавно она вернулась, искалеченная, в Харьков. В Германии её определили прислугой в немецкую семью. Её хозяйка, немка, обращалась с ней очень грубо. Как-то раз эта украинская женщина не заметила, что выкипает молоко. Немка выплеснула кипяток ей в лицо. Получились сильные ожоги лица, шеи, рук и плеч. Женщина вернулась на родину изуродованной. Она привезла с собой пять писем от подруг, находящихся сейчас в Германии. Письма полны отчаяния и рисуют бедственное положение наших рабочих на каторге в Германии.

* * *

Сегодня я читал афишу с об’явлением о Вагнеровском концерте. Я прочёл недавно книгу Шюрэ о Вагнере и отзывы Л. Н. Толстого об этом композиторе и мне захотелось послушать Вагнеровскую музыку. Но, во-первых, оказалось, что концерт назначен на 5-1/2 вечера, а нам, простым смертным, разрешается ходить по улицам лишь до 6-1/2 часов, а, во-вторых, у меня пропало всякое желание итти на концерт после того, как я прочёл об’явление о том, что гражданские лица (Zivilisten), не являющиеся немцами из Германии (Reichsdeutsche), не имеют права покупать первые места, а должны сидеть на вторых местах, т. е. где-то на галёрке. Сейчас мои финансовые возможности настолько ограничены, что я и не подумал бы покупать первые места и взял бы место на галёрке. Но если меня предупреждают, что я лишён права сидеть на определённых местах, я предпочитаю не ходить в театр. Пусть «истинные немцы» развлекаются, а я подожду того времени, когда в Германии установится коммунистический строй и можно будет слушать музыку Вагнера, не чувствуя себя при этом существом низшей расы.

4 ноября. Вчера я открыл музей анатомии для публики. До годовщины Октября не удалось оттянуть открытие ещё на четыре дня. В течение двух дней в музее побывало 119 человек. Музей имеет эволюционный и антирелигиозный характер. К сожалению, далеко не все могут это оценить.

5 ноября. Цены на базаре пять повышаются. Сегодня за полкилограмма мяса жена заплатила 90 рублей. Я настоял, чтобы она купила мяса потому, что у меня начали появляться отёки на ногах. Да и у жены наблюдается подозрительная отёчность лица.

6 ноября. Олег рассказывал, что немцы отменили оплату за трудодни. Крестьяне в совхозах работали целое лето. Им была обещана плата. А теперь выяснилось, что они ничего не получат.

* * *

В музее я нашёл клочок бумаги с безграмотно написанными словами. Оказалось, что это — начало песни, составленной советски настроенными людьми:

Молодые девушки немцам улыбаются,

Позабывши мужей. Только лишь родители

Не забыли своих сыновей.

Трогательно, что в народе распространилась песня на эту тему. Легкомыслие украинских девиц меня тоже возмущает. Мне обещают доставить полный текст этой песни. Повидимому, она напоминает известные стихи А. Блока:

В кружевном белье ходила.

Походи-ка, походи.

С офицерьём блудила.

Поблуди-ка, поблуди.

Гетры серые носила,

Шоколад миньон жрала,

С юнкерьём гулять ходила,

С солдатьём теперь пошла.15

Эта массовая проституция украинских женщин отнюдь не объясняется голодом. Эти женщины не голодали. Они продались из-за духов и драгоценных подарков. Далеко им до «Пышки» Мопассана.

7 ноября. Сегодня — двадцатипятилетие Октября. Мы решили ознаменовать этот праздник более обильным и сытным обедом. Сегодня Рано утром я пошёл на базар и купил кило печонки за 100 рублей. Сейчас сижу и жду обеда. Думаю о том, что делается в СССР. Скоро Красная Армия погонит немцев по снежку домой...

* * *

Позавчера в музее побывали два итальянских врача. Сегодня явились ещё двое. Они остались в восхищении от музея и говорили, что в Италии ничего подобного не видели.

8 ноября. Немцы заставили крестьян посеять каждого по гектару. Лошадей нет. Поэтому люди впрягались по 10 человек в соху и пахали. Совсем как в худшие времена крепостного права.

* * *

Олег беседовал с двумя санитарами, работавшими в психиатрической лечебнице. Они рассказали, что прошлой зимой немцы не только уничтожили всех душевно больных, но имели жестокость закопать некоторых из них живыми.

* * *

Паёк в университете уменьшается с каждой неделей. На прошлой неделе выдали: 30 грамм масла, 95 грамм мяса, 200 гр. ржаной муки и 300 гр. кукурузной. И всё! Живи на это как хочешь целую неделю.

10 ноября. Немцы грабят всё, что могут и тащат вещи своим любовницам. Начальник одного учреждения, где работают военнопленные, крадёт часть продуктов, предназначенных для пленных. Его заместитель следует его примеру. Эти грабежи несомненно разлагают немецкую армию.

13 ноября. Сгорел дом городской управы (бывшего Городского Совета16). Носятся слухи о том, что его подожгли чиновники, чтобы скрыть следы своих должностных преступлений и сжечь архивы.

* * *

По сравнению с русскими врачами немецкие и итальянские врачи являются мало образованными. Например, при посещении музея анатомии некоторые и них путали шейное сплетение спинного мозга с блуждающим нервом.

15 ноября. Сегодня я удостоился великой чести. Музей посетили молодчики из Гестапо. Их было четверо (среди них одна женщина). Двое были в коричневой форме, а один в штатском. Этот последний проявил наибольшую активность. Во-первых, он сразу заметил, что препараты расположены так, чтобы иллюстрировать эволюционную теорию. Это ему не понравилось. «Теории Дарвина у нас не в почёте в Германии.» — сказал он. Затем его внимание привлекла схема происхождения человека. «Это возмутительно, — заявил он, — на этой схеме все человеческие расы изображены равноправно. Между тем имеются высшие и низшие расы. Японцы поставлены рядом с неграми. Между тем А ведь наши доблестные союзники относятся так же, как и мы, к высшей расе...» Немец заявил, что эту схему нужно снять, но я оставил её пока висеть на своём месте. Эти молодчики являются представителями штаба Розенберга, учреждения, созданного для выкачивания музейных ценностей из оккупированных частей Советского Союза. Из анатомического музея он, по видимому, не сможет ничего забрать.

* * *

Носятся слухи о том, что дела немцев под Сталинградом очень плохи.

16 ноября. Видел сегодня, как по Пушкинской улице немцы вели военнопленных. Ужасное зрелище. Эти несчастные, несмотря на двадцатиградусный мороз, были одеты в рваные шинели. Все они были худые, грязные, еле держались на ногах. Видимо, немцы заставляют их голодать и обращаются с ними как со скотами. В это время ко мне подошёл какой-то пожилой господин и сказал: «Вот до чего большевики довели людей. Ну как они победят с такими вояками?» Я ничего не возразил этому хаму, тем более что он мог быть провокатором из гестапо. Лично я подумал, что недалёк то час, когда Красная Армия будет в Харькове.

17 ноября. Немцы расстреляли семнадцатилетнего юношу за то, что он своровал бутылку вина из погреба Ветеринарного института17, где немцы устроили военный госпиталь. Суда и свидетелей не было. Юношу обвинили в краже и тут же расстреляли.

19 ноября. Постепенно узнаю о различных зверствах немцев. оказывается, они расстреляли в Днепропетровске профессора Безчинскую за то только, что она была еврейка, а в Харькове они повесили на Московской улице18 доктора Бородкина, гинеколога. Его очень любили его пациенты. Говорят, что он был милым и добродушным человеком.

0

29

* * *

Немцы и итальянцы ненавидят друг друга. Одна украинская женщина везла продукты из Полтавы в Харьков. Она примостилась на тормозе одного товарного вагона. Вдруг она услышала лай и на неё набросилась собака. Немцы специально дрессируют собак, чтобы бросаться на людей, одетых в гражданское платье. Собака начала кусать женщину. Та стала кричать. Рядом стоял эшелон с итальянскими солдатами. Один из них, увидев, что собака набросилась на женщину, застрелил собаку из револьвера. Но тут появился немец, хозяин этой собаки. Произошло столкновение между немцем и итальянцем. Но К этому последнему прибежали его соотечественники. Немцу пришлось ретироваться.

* * *

В немецком госпитале, расположенном рядом с музеем анатомии, целое лето немцы откармливали своих свиней пшеничной мукой, чтобы сало было нежнее. И это делается тогда, когда окружающее население гибнет от голода за неимением муки.

20 ноября. Кончилась дровяная поэма. Дров опять нет. Нужно где-нибудь раздобыть их. Но где?

23 ноября. Два немецких офицера были расстреляны в Харькове за коммунистическую антифашистскую пропаганду. Они успели передать письма на родину. Есть основания думать, что эти письма попали в надёжные руки и что они дойдут по назначению.

24 ноября. Повидимому, в связи с событиями под Сталинградом в Харькове осталось мало немцев: все резервы брошены на фронт...

26 ноября. Немцы отнюдь не сочувствуют лозунгу самостоятельной Украины. Они хотят, чтобы Украина была немецкой провинцией. Розовые надежды украинских националистов постепенно рассеиваются.

28 ноября. В Александровской больнице19 служил доцент Рахманинов. Недавно его застрелил один немецкий врач за то, что Рахманинов якобы способствовал бегству военнопленных из больницы. Врач убил врача. Какая дикость!

30 ноября. Мобилизация молодых людей в немецкую армию находится сейчас в полном разгаре. Олег не ночует дома. Уже несколько раз ко мне ночью приходили управдом и украинские полицейские и спрашивали, где мой сын. Я отвечал, что не знаю, где он находится. «Как это так? Отец не знает где находится сын!» — заявляли они. Однако, они уходили не солоно хлебавши. Я им так и не сказал адреса Олега.

1 декабря. Служительница музея анатомии М. С. Мазилкина пошла сегодня с вёдрами за водой. Она ещё не успела набрать воды в баке, расположенном на площади Дзержинского, как вдруг с криками и бранью на неё набросился немец. Он дал ей две оплеухи. Служительница бросилась бежать. Немец преследовал её с ружьём в руках, но не выстрелил.

2 декабря. Олег имеет возможность слушать советское радио. Он сообщил мне о разгроме немцев под Сталинградом. Разбита их шестая армия, та самая, которая долгое время была расположена в Харькове.

6 декабря. У Мать знакомой моей жены была мать, крепкая старуха 72 лет, она получала пенсию в отделе социального обеспечения управы. Недавно немцы забрали её и ряд других стариков и инвалидов, чтобы отвести из в Хорошевский дом инвалидов. После этого от старухи больше не было известий. Её дочь обратилась в отдел социального обеспечения и там она узнала неофициально, что немцы уничтожили всех инвалидов, вывезенных из Харькова. Не ручаюсь за достоверность этого факта, но, зная жестокость немцев, считаю его очень правдоподобным.

7 декабря. На Павловке в одной из хат жил немецкий солдат. Когда его часть покинула Харьков, он остался здесь на положении дезертира. Окружающим он заявлял, что ему русские нравятся и что ему противно воевать с ними. Все его очень любили только ему сочувствовали, так как он был честным и добрым малым. Однако нашёлся, повидимому, какой-то мерзавец, который донёс об этом дезертире немецкому командованию. Недавно в дом, где ночевал этот дезертир, явился немецкий офицер в сопровождении нескольких солдат. При обыске он потребовал, чтобы дезертир пред’явил свои документы. Тот сделал вид, что идёт за ними в соседнюю комнату, а сам выпрыгнул в окно хаты и бросился бежать. Офицер выстрелил в него и тяжело ранил. Дезертир упал на улице. Офицер отдал приказ не подходить к раненому, не оказывать ему помощи, не давать ему есть и пить. Дезертир пролежал трое суток на морозе без еды и питья. Он умолял, чтобы его прикончили, но все боялись подойти к нему и нарушить приказ. После трёх суток адских мучений дезертир скончался. Немцы очень жестокий народ!..

* * *

Население города наконец поняло, что Харьков будет скоро занят советскими войсками. Некоторые радуются этому, другие огорчены этой перспективой. Но Почти все говорят о том, что главной опасностью для мирных жителей является немцы. то, что при эвакуации города они могут выгнать всех жителей из Харькова, как они это сделали в Воронеже и Сталинграде. Куда итти тогда по таким морозам? Жена и я решили, что мы останемся даже если немцы взорвут дом, где мы живём. Мы спрячемся где-нибудь в развалинах, и дождёмся прихода советских войск или погибнем. Я думаю о том, где бы раздобыть оружие, чтобы защищаться, если немцы поведут меня на расстрел.

* * *

В Институте ортопедии лежал один начальник украинской полиции. При советской власти он тоже где-то служил. Вот благодаря таким предателям и мерзавцам Гестапо хорошо осведомлено об украинских гражданах.

8 декабря. Слышал от служителя А. И. Лещенко: здание института анатомии находится рядом с гостиницей «Интернационал»20 (ныне — Soldatenheim). В течение прошлой зимы во дворе этой гостиницы производились массовые расстрелы. Несчастных «судили» в гостинице. Затем их выводили на двор и заставляли рыть себе братские могилы. Их уничтожали стрельбой из пулемётов, расположенных в окнах гостиницы. Убивали не всех приговорённых. Оставшиеся в живых должны были закапывать тех, кого уже расстреляли, а затем убивали последнюю партию пленных. Служитель говорит, что таким образом немцы уничтожили несколько тысяч человек. Может быть он преувеличивает, но даже если уменьшить эту цифру в десять раз, всё же получается жуткая картина. Ведь При этом немцы расстреливали и стариков, и женщин, и детей.

10 декабря. Вчера кладовщик института ортопедии поскользнулся и упал на улице. При этом он сильно расшибся. Но беда была в том, что, падая, он увлёк за собой проходившего мимо немецкого офицера, который тоже упал. а это преступление кладовщика отвели в полицию. Там его били целую ночь. Моя жена видела его всего окровавленного.

Говорят, что один офицер поскользнулся на улице и упал. За это расстреляли управдома, который не позаботился посыпать тротуар жужелицей или песком.

* * *

Немцы затеяли изменить фасад здания «Гигант». Не понятно для чего им это понадобилось. Работа началась уже четыре или пять месяцев тому назад. Человек сорок истощенных пленных и согнанных на работу женщин держат лопаты в руках и делают вид, что копают землю и ворочают камни. И это называется работой! Или вот ещё картина: телега, нагруженная нечистотами, волочится и подталкивается двадцатью военнопленными, которых впрягли вместо лошади. Пленные настолько исхудали, что еле держатся на ногах. Телега медленно движетсягается... Так немцы, экономя лошадиную силу, используют даровую силу истощённых, умирающих от голода людей. Рядом с этими полумёртвыми людьми, из последних сил подталкивающими телегу, идут два жирных немца с винтовками. Жалко, что нельзя было сфотографировать это возмутительное зрелище.

13 декабря. В сегодняшнем номере газеты «Нова Україна» напечатана статья В. Домонтовича «У свЁтЁ руїн Ё занепаду». В своей ненависти к русским этот «щирий» украинец договорился до того, «Волохов Гончарова, босяки Горького, герои Андреева, опоэтизованные масоны и анархизм Толстого, Вера Павловна из “Что делать?” Чернышевского — всё это идейный деструктивизм, нигилизм, анархизм, всё это — предтеча московского большевизма.» Дурак! Во-первых, в произведениях украинских писателей (Франко, Коцюбинский и т. д.) немало аналогичных типов революционеров. А во-вторых, этот Домонтович не понимает, что это большая похвала большевизму, если действительно великие русские писатели отразили в своих произведениях стремление народа к бунту, т. е. к справедливости и правде.

16 декабря. Я был вызван в немецкую комендатуру к некоему доктору Рейхелю. Этот «доктор наук» потребовал, чтобы я передал ему 32 черепа, происходящие из Старого Салтова. Эти черепа были уже несколько раз описаны советскими учёными, в частности моей сотрудницей Г. И. Чучукало (1926 г.) и Г. Ф. Дебенем (1933 г.). Доказано, что эти черепа принадлежали хазарам, жившим в VIII—IX вв. нашей эры. Не совсем ясно было для чего в разгар войны доктору Рейхелю понадобились черепа столь большой давности. Выяснилось, что он решил описать эти черепа заново и доказать, что они принадлежали готам, т. е. германской народности. Отсюда следует вывод, что предки современных немцев жили на Украине уже много веков тому назад, вследствие чего эта страна исторически принадлежит немцам и должна быть превращена в их колонию. Какая глупость!.. Доктора Рейхеля пришлось ждать в приёмной больше часа. Он вошёл и ни с кем не поздоровался. Возмущённый его нахальством, я попросил доц. Г. О. К-ева выдать ему черепа, а сам удалился, не попрощавшись с Рейхелем и не давши ему никаких об’яснений относительно моего ухода. Вот хороший пример того, как немцы фальсифицируют науку с политическими целями.

* * *

В школе, где учится моя дочка, нет отопления. Дети мёрзнут в нетопленных классах. Наконец администрация школы поставила четыре печки. Но эти печки установили не в классах, а в зале. Таким образом дети продолжают мёрзнуть. Это странное распоряжение об’ясняется тем, что через несколько дней в школе будет ёлка. На праздник явится немецкое начальство. Директор школы, украинский националист, решил принять почётных гостей в тёплом помещении. А что касается детей, то они могут простуживаться в холодных комнатах. Разве это имеет какое-либо значение!.. Немецкие офицеры будут думать, что дети учатся в тёплых помещениях. Чего ради они об’явят ещё благодарность «господину директору» за образцовую постановку дела в школе.

18 декабря. К. П. Антимонова рассказала следующее: На Петинке (улица Плеханова) на крыше одного дома стоят несколько человек. Они осуждены немцами умереть от голода якобы за совершение ими кражи. Дом окружён стражей. Убежать невозможно. Люди мучаются от голода и жажды. Среди осуждённых имеется двенадцатилетняя девочка. Её мать ходит по тротуару рядом с домом и кричит от ужаса. Она тщетно умоляет немцев отпустить её дочь.

Мне не хочется верить этому. Это было бы слишком ужасно.

25 декабря. На рождественский обед жена приготовила вечную пшённую кашу, конечно, без масла и неудобоваримый пирог с капустой. Конечно Это лучше, чем то, что мы ели на Рождество 1941 г. Но это, конечно, всё же далеко от идеала. Хочется выпить вина или водки  пива, но об этом мечтать не приходится. При немцах это вероятно будет недоступно. Заболел сын. Лежит с высокой температурой. Грустно на душе. Хочется всё забыть, умереть.

26 декабря. Слышал от Е. П. Васенко: одна её знакомая согласилась выйти замуж за немецкого солдата. Этот последний написал домой, получил разрешение от правительства на брак с украинкой и благословение родителей. Тем временем невеста перерешила и [заявила] сказала, что она не хочет выходить замуж. Тогда солдат заявил об этом в немецкую полицию. Невесту арестовали и избили так, что она должна была лечь в госпиталь. Жених заботился о ней, навещал её в госпитале, об’яснялся в любви, носил ей подарки. И в конце концов девушка согласилась выйти за него замуж. Это воздействие полиции на невесту является весьма любопытным.

29 декабря. Сын болен очень серьёзно. У него — брюшной тиф. В аптеках отсутствуют самые примитивные лекарства. В течение 14-ти месяцев своего пребывания в Харькове немцы не только не снабдили город медикаментами, но разграбили один аптечный склад и взяли под свой контроль другой склад. В результате в аптеках отсутствуют жаропонижающие, наркотики, кофеин и другие лекарства. Их можно купить где-то на базаре по баснословным ценам. Например, порошок сульфидина был приобретён за 105 рублей (шесть порошков обошлись 630 рублей). Они предназначались для одного больного ребёнка и родители были, конечно, готовы на любую жертву... Ампуллу кофеина можно купить за 15—20 рублей. Ампулла морфия стоит 25 рублей. Все эти лекарства добываются у немцев русскими санитарками, работающими в немецких госпиталях. Немцы спекулируют лекарствами, как и другими вещами.

30 декабря. У Олега температура держится около 40°. Все ночи я просиживаю у его постели. От окружающих приходится скрывать, что у него тиф. Если узнают, его заберут в больницу, а там — неминуемая смерть. В больницах не топят. Больных брюшным тифом кормят пшеном и всякими отбросами. Они дохнут как мухи. Кроме того Олега нельзя перевозить в больницу из-за его бреда: он бредит о том, что бьёт немцев, что командует партизанами, что он служит в Красной Армии. Кстати, благодаря его бреду я узнал кое-что о его деятельности в течение последних месяцев.

Весной этого года Олег поступил на службу переводчиком в одно военное немецкое учреждение по ремонту автомобилей (NSKK). Первоначально я отнёсся к этому несочувственно. Однако, Олег доказал мне, что эта служба освобождает его от мобилизации в немецкую или вернее украинскую армию или от принудительной посылки на работу в Германию. На службе Олег познакомился с несколькими пленными советскими командирами и, в частности, с Михаилом Матухновым. Эта группа, состоящая, кроме Олега, из коммунистов, образовала подпольную организацию из семи членов. Цель её заключаласьется в том, чтобы захватить у немцев автомобили тогда, когда они будут отступать и передать эти трофеи Красной Армии. Кроме того организация стремилась к тому, чтобы организовать устраивать побеги военнопленных. Ещё летом Олег способствовал побегу двух военнопленных. Осенью он должен был бежать в СССР с группой пленных. Но немцы узнали об этом. Начальник учреждения, национал-социалист с большим стажем, пьяница и развратник, велел собрать всех пленных и в их присутствии тыкал Олегу револьвером в бок и кричал, что он его застрелит. Однако, за отсутствием доказательств это дело заглохло. Олег носит в кармане два паспорта, которыми он намеревается снабдить пленных, собирающихся бежать. Члены семёрки (сем[ь]еро козлят, как они себя называют) очень любят друг друга и особенно Олега, младшего из них. Он слепо выполняет все постановления своей организации. Олег с энтузиазмом отдался подпольной работе и ждёт с нетерпеньем прихода Красной Армии.

Михаил впервые посетил Олега дома. Он произвёл на меня очень хорошее впечатление. Михаил рассказал в частности что в одном селе около Харькова немцы убивают всех крестьян, выходящих из хат позже 6 часов вечера. Они запрещают хоронить трупы в течение трёх дней. Эти трупы валяются по всему селу. Среди них есть старики, женщины и дети.

1 января 1943 г. Грустно встречали Новый год. У Олега температура колеблется между 40° и 41°. Я испытываю ужасный страх за его жизнь. Денег мало. Олега надо питать нежной пищей — манной кашей на молоке, яйцами, киселями, а это всё стоит очень дорого. Приходится продавать вещи за бесценок, чтобы купить Олегу необходимые ему продукты.

Сегодня я пошёл рано утром на Сумской базар. Подошёл к будке, где продаётся мясо. Узнал, что мясо продаётся по 220 р. килограмм. Между тем по твёрдым ценам мясо должно продаваться по 120 р. кило. При мне к будке подошёл молодой человек в штатском и заявил, что он арестовывает продавца за торговлю мясом по спекулятивным ценам. Торговец нисколько не смутился. Он сунул большой кусок мяса молодому человеку. Тот перестал говорить об аресте и, получив взятку, мирно удалился. Вот как промышляют на базарах украинские полицейские. Они являются одной из причин беспрерывного повышения цен.

2 января 1943 г. Немец, начальник учреждения, где служит Олег, узнав о его болезни, отказал выдать ему хлеб и паёк. Он заявил, что если русский заболевает, он выбывает на третий день из учреждения и поэтому ему ничего не полагается. У господ фашистов трогательное отношение к больным людям.

6 января. В школе, где учится моя дочь, дирекция организовала ёлку. Немцы, помогающие этой школе, принесли игрушки. Часть игрушек приобрела дирекция, а большую часть принесли дети. После праздника немцы забрали игрушки... и свои, и те, которые доставили дети. Говорят, что игрушки отсылаются в Германию. Немцы — люди бережливые! В виде подарков дети получили портреты фюрера или, как теперь говорят, «Гитлера-освободителя».

9 января. Олег рассказывал сегодня, что вместе с ним служит механик Николай. Его жену, жившую в Ростове, изнасиловали и убили немцы при первом занятии ими города Ростова. Когда советские войска вошли в город, кинооператоры сняли трупы убитых, в частности труп его жены. Он увидел свою жену на экране и поседел в течение одного дня. Сейчас он седой, хотя он ещё молодой человек.

15 января. 5 часов вечера. Темно. Слышим глухие взрывы. Это налёт советской авиации. Повидимому, советские самолёты бомбят Тракторный завод. Раз мы услышали шум советского мотора. Приятно было думать, что так близко находится вольный советский человек, который меньше чем через час будет по ту сторону фронта, среди наших, советских людей.

16 января. И жена и дочка заболели, повидимому, тоже брюшным тифом. Сын лежит на кровати, жена — на диване, дочка в нише над печкой. Я — один. Мечусь около плиты и ухаживаю за тремя очень нервными и требовательными больными. Приходится готовить для них обед, а я этого не умею делать. Положение ужасное! Ведь я тоже могу свалиться. Каждый вечер температура повышается у меня до 37,7°. Сил у меня больше нет.

24 января. Сегодня я разбросал несколько листовок на Пушкинской улице. Материалы для этой листовки я получил от Михаила, друга моего сына. Он ежедневно слушает советское радио:

Советская сводка от 23 января

Советские войска взяли на Кавказе гор. Сальск и окружили гор. Ростов. Немецкая армия на Кавказе окружена. Взято много тысяч пленных и много материала. Немецкий фронт прорван около гор. Купянска. Купянск занят советскими войсками.

* * *

Обращение советского правительства к украинским полицейским

Поворачивайте Ваше оружие против немцев, пока не поздно. Если Вы будете взяты с оружием в руках, Вы будете расстреляны. Собаке — собачья смерть.

Одну листовку я бросил в под’езд общежития украинских полицейских (недалеко от аптеки №69), три листовки я бросил около «Гиганта», две — на углу Юмовской21 и Пушкинской улиц. Это очень мало. Но у меня жена и дочка больны и нет времени переписывать эти листовки.

28 января. Проходя мимо тюрьмы по Совнаркомовской улице, я увидел грузовик. В нём сидели (или вернее полулежали) около 20 арестованных. На краях грузовика сидели украинские полицейские с ружьями. Они били прикладами по голове арестованных, которые пытались выглянуть из грузовика и взглянуть на своих родственников. Украинские полицейские в зверстве перещеголяли своих немецких собратьев.

29 января. Слышал сегодня от служителя музея А. И. Лещенко: Вчера в госпиталь, рядом с музеем, доставили около 30 пленных партизан. Некоторые, несмотря на лютый мороз, были в одном белье. Прикладами их заставили влезть в грузовик и повезли, повидимому, на расстрел.

5 февраля. Сегодня я беседовал с моей бывшей ассистенткой, д-ром Е. С. Булгаковой относительно жестокости немцев. Её дочь, Нина, является членом харьковской подпольной организации. Обе ненавидят немцев, хотя мать д-ра Б[улгако]вой является немкой и кажется даже родовитой (фамилия на фон). Д-р Булгакова служила два месяца санитаркой (Putzfrau22) в одном немецком госпитале. С ней обращались невероятно грубо, хотя знали, что она врач. Немцы (врачи и сёстры) обращались по-хамски и со своими ранеными. Например, Булгакова видела как одна сестра делала перевязку раненому немецкому солдату. Она так грубо поднимала раненную руку, что солдат чуть не потерял сознания от боли. У другого раненого (совсем ещё мальчика) получилось сильное кровотечение. Потеряв много крови, он после перевязки попросил чаю. Чай был, но сестра отказала раненому потому, что не было разрешения врача давать ему тот рацион, в который входил чай. А сама она жрала провизию, предназначенную для раненых. Как-то раз Булгаковой дали для обмывания раненого ледяную воду (а в ней плавали куски льда). Булгакова попросила тёплой воды. Тёплая вода была. Однако сестра-немка настояла, чтобы Булгакова произвела обмывание ледяной водой и заявили: «Что с ними церемониться! Это не нежные женщины, а бойцы! Они не должны бояться ледяной воды!» А через четыре дня этот сильно ослабевший раненый (кроме раны он страдал фурункулёзом) скончался.

Да. Немцы в массе очень жестокий народ.

7 февраля. Немцы панически бегут. Последние автомобили покидают Харьков. Я ходил на Благовещенский базар. С трудом купил для больной дочки два стакана крахмала и сухих вишен. На базаре — не более десятка торговок. Несколько десятков людей расхаживают по толкучке и продают свои вещи. Грабят дровяные склады. Вчера я доставил домой одно сосновое бревно (с каким трудом!). Сегодня я пробовал выкатить бревно из другого склада, но дерево примёрзло к почве и я не мог его сдвинуть с места. Моя попытка принять участие в ограблении склада кончилась лишь тем, что у меня украли мешок. «Щирые» украинцы, люди служившие у немцев, спекулянты и крупные торговцы эвакуируются в панике. Население ждёт с нетерпением советских войск.

9 февраля. В городе тихо. Управа выехала. Убежали все, у кого рыльце в пушку. Власть перешла всецело в руки немцев. Больницы и аптеки не работают. Хлеба уже не выдают. На базаре можно ещё кое-что купить, но по очень высоким ценам. Например стакан пшеничного зерна продавался сегодня по 35 рублей, стакан крахмала — 50 рублей и т. д. Я купил две свечки по 50 руб. каждая и коробку спичек за 20 рублей.

Немцы хватают людей на какие-то работы и увозят их куда-то на грузовиках. Олег покинул своё учреждение и прячется у нас. Сегодня он вышел и я боюсь как бы немцы не схватили его на улице. Его товарищи (семеро козлят) где-то спрятались. Они должны были спрятаться у меня на квартире, но, повидимому, в последний момент нашли себе лучшее убежище.

* * *

Приходилось слышать, что немцы арестовали Бекетову, сестру академика Бекетова, известного архитектора, недавно умершего от голода. Говорят, что они обвинили её в шпионаже и увезли из Харькова. За достоверность этого слуха не ручаюсь.

10 февраля. Сегодня — мой день рождения: мне 45 лет. На обед мы ели, как всегда, пшённую кашу без масла, благо кроме пшена у нас ничего нет. Впрочем, разнёсся слух о том, что к вечеру жена спечёт пирожки с капустой.

11 февраля. На Пушкинской улице (на углу Совнаркомовской) валяются три трупа — женщины, ребёнка лет десяти и немецкого солдата. Говорят, что женщина и мальчик проникли в дом, откуда только-что выехали немцы, вероятно с целью взять то, что осталось после немцев. Когда они выходили на улицу, их схватили несколько эсэсовцев. За женщину и ребёнка вступился какой-то немецкий солдат. Тогда немцы эсэсовцы расстреляли и женщину, и ребёнка, и защищавшего их немецкого солдата.

17 февраля. Советские войска вошли в Харьков. Сегодня немцы подвергли город ужасной бомбёжке. Около тридцати немецких самолётов сбрасывали бомбы на город. Перед уходом немцы взорвали лучшие здания города. Я прошёлся по Нагорной части и не узнал столь знакомые улицы. Остались остовы домов. Местами еле дымятся пожары. На тротуарах груды битых стёкол. Немцы пытались сжечь музей анатомии, которым я заведую. Это им не удалось. В одной из комнат они навалили соломы, облили её керосином и подожгли. К счастью, они ушли. В подвале анатомического корпуса квартируют несколько семей. Увидев, что немцы подожгли здание, жильцы выбили окно, влезли в комнату и разбросали горящую солому. Таким образом они спасли ценнейший музей, архив мединститута и огромное количество медицинских книг, сложенных в здании анатомического корпуса. Зато немцам удалось взорвать гистологический корпус, расположенный рядом с анатомическим. Там погибло много добра.

Несколько дней тому назад, проходя по Театральной площади, я увидел несколько немецких солдат, влезающих в нагруженный вещами автомобиль. Их провожали несколько смазливых девушек, которые высказывали пожелания о том, чтобы немцы скоро вернулись. На это один из немцев ответил: «Будь спокойна, Манечка. Мы скоро вернёмся.» Хочется верить, что это будет не так. Однако первое впечатление о Красной Армии, завоевавшей Харьков, не является вполне благоприятным. Отсутствует советская авиация. Отсутствуют моторизованные части. Очень мало автомобилей. Тяга преимущественно лошадиная. [Однако] В некоторые телеги впряжены волы. Это вызывает у всех недоумение. Как такая армия могла победить мощно вооружённых немцев, сконцентрировавших на этом фронте свои лучшие эсэсовские дивизии? У некоторых, и у меня в том числе, возникает сомнение: смогут ли советские войска в таком составе удержать Харьков?

Красноармейцы одеты тепло, не то что немцы. Кормят красноармейцев хорошо. Один лейтенант угощал Олега обедом. Олег говорит, что он не знает что он ел: кашу ли с маслом или масло с кашей, настолько каша была обильно полита маслом. Красноармейцам выдаются также консервы.

7 марта. Все работают с большим энтузиазмом. Говорят, что скоро заработают электростанция и водопровод. Носятся слухи о том, что немцы поручили взорвать электростанцию со всеми турбинами. Но будто бы главный инженер распорядился спрятать наиболее ценные части. Взорвали лишь всякое барахло. Поэтому-то и можно будет быстро восстановить электростанцию. Впрочем это — слух и я за его достоверность не ручаюсь.

Пока советской власти не удалось наладить снабжение харьковской профессуры. Сегодня я ходил на Сумской базар и видел как некоторые старые профессора (Савич-Заблоцкий, Крамаренко, Щербак) продавали свои вещи. Профессор Щ[ерба]к торговал спичками собственного изделия. Грустно было глядеть на них. Очевидно, это временное явление. Советская власть всегда уделяла огромное внимание учёным. Нет сомнения в том, что материальное положение профессуры быстро улучшится.

9 марта. Всё это случилось совершенно неожиданно. Ещё вчера говорили о том, чтоб будто немцы окружены около Полтавы, а сегодня утром выяснилось, что внезапно создалась угроза Харькову и что советские учреждения срочно эвакуируются. Некоторые граждане, за отсутствием транспорта, уходят с котомками за плечами. Говорят, что семь немецких танков дошли до Холодной горы. Проходя мимо дома, занятого НКВД, я видел следователей с чемоданами в руках. Всех арестованных увели сегодня рано утром в направлении на Чугуев.

10 марта. Целую ночь и целый день немцы бомбят Харьков. Сегодня, проходя по Пушкинской улице, я видел как несколько немецких самолётов, летая очень низко, сбрасывали бомбы на нагорную часть города. Зенитки в них не палили стреляли. Советской авиации не было. Поэтому немецкие аэропланы летали медленно и сбрасывали бомбы как на параде. Один сбросил сразу четыре, другой — восемь бомб. Я видел также как шесть бомб разорвались в районе электростанции и моста на реке Харьков. Днём распространился слух о том, что эвакуация города приостановлена. Это хороший признак. Значит городу не угрожает опасность. После того как стал известен этот приказ, некоторые граждане, собиравшиеся покинуть город, распаковали свои вещи и остались.

13 марта. Вчерашний день был жуткий. Взрывы снарядов и бомб, трескотня пулемётов раздавались поблизости. Повидимому, уже к вечеру немцы заняли наш район. Сегодня рано утром немецкие солдаты разгуливали по Пушкинской улице. Я вышел и хотел пройтись по городу, но на расстоянии одного квартала мне встретилась какая-то женщина, которая предупредила меня, что немцы хватают мужчин и что поэтому мужчинам ходить по городу опасно. Поэтому я вернулся домой.

14 марта. Первое моё знакомство с немцами произошло у меня вчера, на этот раз в виде дула направленной на меня винтовки. В кухню, где я находился, вошёл немец, крепкий, голубоглазый, краснощёкий эсэсовец и спросил, где можно расквартировать десять человек. Я ему сказал, что моя квартира не отапливается и находится в необитаемом состоянии.

— Почему вы знаете немецкий язык? — спросил эсэсовец.

— Я профессор, говорю на нескольких языках.

— А вы? — спросил он жену.

— А я была в своё время в Германии, — необдуманно ответила жена.

— Где же вы были?

— В Берлине, в Мюнхене, в Кёльне, в других городах.

— Шпионажем занимались? — неожиданно спросил немец и направил дуло своего автомата прямо на жену. А та не поняла вопроса и переспросила:

— Что вы говорите?

— Я спрашиваю: вы занимались шпионажем в Германии?

— Нет, — поспешила ответить жена. — Мне было тогда лет двенадцать.

Немец опустил винтовку, задал ещё несколько вопросов и ретировался.

Сегодня приходили ещё двое немцев с явным намерением пограбить, но убедившись, что и жена и я свободно говорим по-немецки, они ушли, постеснявшись что-либо взять.

* * *

Ходил по городу. Жуть! Бассейная23 и Сумская завалены гильзами снарядов, брошенными санями, поваленными деревьями. Валяются трупы мужчин и женщин. На углу Сумской и Бассейной — глубокая воронка от бомбы и на дне её несколько немецких касок. Такого поля битвы мне ещё не приходилось видеть.

* * *

Немцы пришли в Харьков очень злые. Они считают, что все жители, которые не эвакуировались вместе с ними, являются сторонниками большевиков. Они совершают всевозможные зверства. В Пушкинском в’езде они изнасиловали несколько женщин в присутствии их мужей и заставляли этих последних смотреть, а затем они расстреляли и тех и других. Имеются 12 жертв. Они были убиты так, просто шутки ради...

* * *

Немцы побывали в институте анатомии. Раскрыли все двери, сломали все замки. Искали, что можно взять и брали всё, что попало: микроскопы, черепа, скальпели и т. д. На этот раз музей оказался довольно сильно повреждённым, побиты почти все стёкла. В музее стояли немецкие пулемёты и строчили по площади Дзержинского. Разбито несколько банок с препаратами. Но это легко исправимо. Я думаю, что недели через две можно будет вновь открыть музей для публики.

0

30

15 марта. Бой за Харьков развивается очень медленно. Немцы заняли лишь западную половину города. В городе очень мало немцев. Создаётся впечатление о том, что они захватили город с очень малыми силами. Да и советских войск, повидимому, немного. Поэтому так медленно развиваются бои за обладание городом.

* * *

Сегодня я опять был на Сумском базаре. Вчера там находились три торговки. Сегодня их уже было около десятка. Немецких денег торговки пока не берут. Видимо, население, ещё не окончательно поверило в победу немцев. Около базара продолжают валяться жуткие трупы красноармейцев. Например, на Госпитальной улице24 около угла Сумской лежит труп со связанными за спиной руками и огромной раной в области лица, очевидно нанесённой штыком. Служитель А. И. Лещенко рассказывал мне, что на площади Дзержинского немцы выкалывали глаза некоторым красноармейцам. Действительно, на площади валяются несколько сильно изуродованных трупов.

* * *

В Институте ортопедии, где работает моя жена, лежит двенадцать раненых советских командиров. Их судьба вызывает большую тревогу. Бойцы просили яда, чтобы отравиться в случае, если немцы придут, чтобы их прикончить. Этих бойцов нечем питать: в больнице нет продуктов. К счастью, нашлись женщины-героини, которые ежедневно приносят пищу для раненых командиров. Слава этим скромным женщинам-патриоткам! Ведь они рискуют быть расстрелянными, если немцы узнают об их подвиге.

17 марта. Вчера я вновь был на Сумском базаре. Торговцев было уже довольно много. Я узнал о том, что несколько дней тому назад немцы сожгли военный госпиталь25, расположенный рядом с базаром, и в нём были сожжены живыми около пятисот красноармейцев. Немцы окружили здание и расстреливали всех, кто пытался выскочить из пылающего здания. Это невероятное по жестокости зверство!

Одна женщина сказала мне, что в будке парикмахера скрывается один раненый красноармеец, которому далось убежать из военного госпиталя. Женщины кормят его, но никто не смеет забрать его к себе, так как на базаре рядом с будкой парикмахера висит приказ от 14 марта за подписью генерала Штаудинга: «Граждане, оказавшие помощь красноармейцам, будут расстреляны».

Я заглянул в будку через окошечко. Там сидел бледный, худой, грязный человек, ещё молодой. Одна нога находилась в гипсовой повязке, но она сильно враспухла и красноармеец разрезал ножом гипсовую повязку.

Я условился с ним, что приду вечером, когда никого не будет на базаре, принесу ему гражданское платье и отвезу его к себе домой на тачке.

За тачкой я пошёл в музей анатомии. Отвёз тачку домой. В этот день я чувствовал себя ужасно, испытывал слабость и сильные боли в пояснице. Первоначально жена возражала против того, чтобы я привёз красноармейца к нам на квартиру, но затем согласилась с моими доводами, несмотря на огромный риск для всей семьи. Речь шла о том, что мы имеем право жертвовать собственной жизнью, но не жизнью двенадцатилетней дочки. Между тем, если немцы обнаружат у нас красноармейца, они несомненно расстреляют не только меня, но и мою жену и дочь. Кроме того я колебался итти мне или не итти из-за сильной слабости: мне казалось, что у меня не хватит сил, чтобы погрузить на тачку и довезти красноармейца. К вечеру, отдохнув, я решил отправиться на базар.

Пришёл я туда с тачкой. Базар был почти пустой. Красноармеец не мог вылезти через узкое окошечко. После того как он разрезал гипсовую повязку, его нога с переломом бедра сильно болела. Не помогли и те костыли, которые я ему принёс. Я влез через окошко в будку, помог ему переодеться в гражданское платье и стянул бинтом гипсовую повязку. Нужно было выбить дверь, чтобы он мог вылезти из будки. Я стал рубить дверь топором. Она была фанерной. Но сил у меня было мало и я не мог выбить двери. После десятиминутной работы я заявил красноармейцу, что дело не выйдет и что ему нужно пролезть через окошко. Он попробовал это сделать, но оказалось, что он не может держаться на ногах даже при помощи костылей. Я был очень встревожен: ходить по городу можно было только до захода солнца, а солнце было уже близко от горизонта.

В это время в окошке появилась голова эсэсовца и он спросил:

— Что вы тут делаете?

Я не растерялся и ответил:

— Я — врач. Меня прислали из больницы, чтобы забрать этого больного. К сожалению, я не могу высадить эту дверь.

Немец взглянул на меня с большим подозрением. Я был мало похож на врача. Пальто было грязное, воротник сильно порванный. Я был небритый. Кроме того было совершенно неправдоподобно, чтобы сам врач занимался высаживанием двери и возкой больного на тачке. Обычно с этой целью посылаются санитары.

Немец взглянул на красноармейца и его подозрения, повидимому, ещё усилились. К счастью, красноармеец успел переодеться в принесённое мною гражданское платье, но оно явно не подходило ему: рукава пальто были для него слишком короткими, позади на полу валялась военная шинель.

— Это красноармеец? — спросил немец.

— Нет, — ответил я, — это гражданский больной. Он был ранен бомбой и уже несколько дней сидит в этом случайном убежище. Нужно его срочно перевести в больницу.

— Документы у него есть? — спросил эсэсовец.

К моему удивлению, красноармеец протянул немцу какие-то засаленные бумаги. Это были липовые документы. При этом они были написаны на русском языке. Однако, вид каких-то документов, повидимому, успокоил немца.

Я решил пустить в ход лесть.

— Если бы я был такой сильный как вы, — сказал я, — я, конечно, легко бы выломал эту дверь.

Немец самодовольно улыбнулся.

— Мне ничего не стоит высадить её одним пальцем!

Пальцем он двери не высадил, но, взявши топор, довольно легко выломал несколько досок в нижней части двери. В ней образовалась дыра, через которую можно было протащить раненого. При помощи двух женщин я усадил красноармейца на тачку и повёз его.

На углу Сумской улицы нас остановил немецкий полицейский. Я показал ему документ о том, что я профессор. Моё знание немецкого языка и документ оказали благоприятное действие. Полицейский пропустил нас и не потащил в немецкую комендатуру для выяснения личности, как он первоначально намеревался.

Я довёз красноармейца домой и с помощью жены перенёс его на третий этаж в мою квартиру. Уложил его на диване. Характерно, что он до сего времени не сознался, что он красноармеец, хотя это вполне очевидно. Даже мне он продолжает говорить, что он крестьянин и был ранен бомбой, между тем как у него типичное пулевое ранение. Кроме того, гражданский больной не мог находиться на излечении в военном госпитале...

18 марта. Я поговорил с красноармейцем и он признался вполне откровенно сказал, что он — военный, Николай Максимович Забровский, 20 лет, 80-й дивизии, 21 полка, уроженец села Столбище, Курской области, был ранен 16 февраля около Тракторного завода. Пуля перебила ему бедренную кость. После этого Затем его отвезли в военный госпиталь, откуда он бежал после того как немцы подожгли это здание.

Сегодня утром я отвёз Забровского на той же тачке в больницу, где работает жена. В этот день она была дежурным врачом и приняла Забровского, несмотря на отсутствие у него паспорта и каких-либо документов. Более того, жена записала Забровского как гражданского больного. Однако Женщинам, носящим пищу красноармейцам, она рекомендовала кормить и Забровского.

* * *

Я без сил. Чувствую себя тяжело больным. Перевозка раненого в больницу стоила мне большого напряжения. Я лежу сейчас с сильными болями в пояснице и еле могу двигаться.

* * *

Сегодня у меня впервые приняли немецкие деньги. Очевидно, население окончательно убедилось в том, что немцы обосновались в Харькове довольно плротчно... по крайней мере до поры до времени. А затем, господа хорошие, всё же придётся возвращаться zurück nach Heimat26! Сила немцев в их военной технике. По Харькову опять разъезжает колоссальное количество немецких автомобилей.

19 марта. Я был сегодня в биологическом корпусе27. Очень сожалею о том, что я не зашёл туда вчера. Я мог бы спасти жизнь ещё одному красноармейцу. Из сгоревшего военного госпиталя бежал один молоденький красноармеец, раненый в ногу. Кто-то снабдил его гражданской одеждой. Но никто не оказался достаточно смелым, чтобы его приютить. Юноша сидел на скамейке во дворе биологического корпуса и горько плакал. Вчера под вечер пришли несколько немцев с намерением пограбить в биологическом корпусе. Они взяли там несколько микроскопов. Во главе их был офицер. Выходя из биологического корпуса, они обратили внимание на сидевшего на скамейке красноармейца. Офицер подошёл к нему и сразу же распознал в нём военного. Несмотря на то, что юноша показал ему какие-то липовые документы и пытался убедить офицера в том, что он приехал из Мерефы, офицер ему не поверил. Немцы увели мальчика, глаза которого выражали дикий ужас... Видимо, они расстреляли его, так же, как они расстреляли всех красноармейцев, находившихся в здании санитарно-гигиенического института28, расположенного против военного госпиталя. Одного из них они распяли, вырезав ему половые органы и написав ему на груди: «Jude»! Это невероятно, но это факт! [А ведь,] Явись я в биологический корпус на день раньше, я мог бы спасти этого несчастного юношу!..

* * *

Два дня тому назад один немец явился к Писаржевской (жене покойного профессора Арнольда). Она живёт в здании биологического корпуса. Немец ограбил её до нитки. Он забрал у неё коврики, женское бельё, пуговицы, словом, всё то, что попало ему под руку... Немцы грабят город, очевидно, с ведома немецкого командования. Это несомненно приведёт к разложению немецкой армии. Доблестная армия, нечего сказать! Армия мародёров и грабителей!

* * *

Покончила самоубийством доцент Наталья Александровна Золотова. Она отравилась, повидимому, морфием. 13 марта, в день прихода немцев в Харьков.

* * *

Немец звероподобного типа, побывавший в биологическом корпусе, хвастался тем, что немцы уничтожили почти всё население в Мерефе и Люботине. Когда его спросили, зачем же они убивали женщин и детей, он ответил: «Там было много партизан. Поэтому мы так и расправились с их семьями». Довольно оригинальный аргумент! Если даже допустить, что в Мерефе и Люботине было так много партизан, то зачем же убивать мирных жителей, не являющихся партизанами?, а лишь состоящими в родстве с ними? Выходит, что если мой дядя преступник, то нужно казнить и меня!

* * *

Немцы стараются оправдать свои зверства посредством наглой лжи. Моя жена беседовала с одним немецким врачом, явившимся в институт ортопедии, и спросила его зачем немцы сожгли 500 красноармейцев в военном госпитале. Этот врач ответил, что кто-то из раненых якобы выстрелил в немецкого офицера, проходившего через палаты. Такой же ответ дал врач комендатуры, д-р Вернике во время посещения Александровской больницы. Между тем, это — наглая ложь. Никто не стрелял в немцев. Но если бы даже допустить, что кто-то выстрелил, разве это может служить оправданием для сожжения живыми нескольких сот раненых людей? А сколько раненых красноармейцев было расстреляно в подвалах того же госпиталя! А факт распятия красноармейца после вырезания у него половых органов! Ведь это чудовищно! Ведь это сделано не в пылу битвы, а в почти мирной обстановке!

* * *

Население не верит больше немцам и ненавидит их. Мужчин на улицах почти нет. Они боятся выходить. Немцы устраивают облавы. Сегодня я хотел пойти на Сумской базар, но по дороге какая-то женщина предупредила меня, что совершается облава на мужчин и мне пришлось повернуть обратно29.

23 марта. Вчера целый день группы немцев врывались в Институт анатомии и грабили всё, что им попадалось под руку. Кроме того, они занимались вандализмом. На лестнице института стоит огромная и прекрасная статуя Дискобола. Кто-то из немцев отбил ей руку, протянутую вперёд. Очевидно, он хотел этим доказать, что он пришёл на Украину насаждать немецкую культуру и является достойным потомком тех германских варваров, которые уничтожали произведения искусства в древнем Риме! В музей явился один немецкий врач, который забрал почти все скальпели. Врач комендатуры, доктор Вернике посетил музей в моё отсутствие и забрал себе целый скелет. До смерти перепуганный служитель музея А. И. Лещенко, которому немцы неоднократно угрожали револьверами, заявил мне, что он больше служить не хочет.

Чтобы спасти музей, мне пришлось пойти в немецкую комендатуру за охранной грамотой. Меня направили к доктору Рейхелю, тому самому, который осенью 1942 г. забрал черепа, происходящие из раскопок в Верхнем Салтове, с целью доказать, что это черепа готов, что предки современных немцев жили на Украине и что таким образом эта страна принадлежит им по праву. Этот доктор Рейхель является безграмотным человеком с претензиями на учёность. У него тупое, самодовольное лицо.

Я изложил ему свою просьбу относительно охранной грамоты.

— Как? — удивился он. — Разве ваш музей не был взорван?

Я не мог сказать ему правды, а именно, что немцы пытались поджечь Анатомический институт, но что жители потушили пожар.

— Да, — ответил я, — ценнейший музей с 3000 препаратами, архив и большая медицинская библиотека находятся в целости.

На это д-р Рейхель ответил только одно слово: Schade! (т. е. Жалко!).

И так как я не сразу отдал себе отчёт, о чём же он жалеет, он добавил:

— Да! Жалко, что ваш институт не был взорван! Это — наша оплошность.

Д-р Рейхель обещал, что он посетит музей завтра. Итак, для этого варвара научных ценностей не существует. Вернее, он признаёт ценным лишь то, что находится в пределах Германии. Всё остальное подлежит уничтожению. Это — психология арабского вождя Амара, который, согласно преданию, дал распоряжение сжечь библиотеку в Александрии на том лишь основании, что либо в имеющихся там книгах пишется то же, что в коране и тогда они бесполезны, либо там пишется нечто, чего нет в коране и тогда они вредны. Психология варвара, «культурного» дикаря или, как говорил Герцен, «Чингис-хана с телефоном»!..

24 марта. Сегодня в половине двенадцатого утра д-р Рейхель и его переводчица посетили музей анатомии. Рейхель обнаружил потрясающую безграмотность. Например, он ткнул пальцем в скелет павиана и заявил переводчице, что это кошка. Когда я посмел заметить ему, что это скелет обезьяны, Рейхель продолжал настаивать на своём и сказал, что это скелет хищника. Спорить я с ним не стал, но подумал, что советский школьник, пожалуй, не спутает столь различные скелеты павиана и кошки. Увидев банку, в которой находились двухметровые уроды, погружённые в 5% раствор формалина, Рейхель спросил не сделаны ли эти уроды из воска. Как видно, у этого «доктора наук» весьма оригинальное представление о способах консервации трупного материала!

Уходя, Рейхель милостиво разрешил открыть музей для посетителей через две недели. Охранную грамоту он дал. Но эсэсовцы с ней не считаются. Они продолжают врываться в музей в любой час дня. Двое из них пожелали видеть трупы. Однако, когда я им предложил спуститься в погреб, где находятся сундуки с трупным материалом, они побоялись это сделать и попятились назад.

* * *

Во время дежурства моей жены в госпиталь явился немец и спросил, имеются ли в больнице раненые красноармейцы. Жена ответила утвердительно и заявила, что об этом известно немецкой комендатуре. Тогда немец пожал плечами и сказал: «Сейчас ко мне подошла какая-то русская девица и заявила: “Имейте в виду, что в этом госпитале скрывают раненых красноармейцев”. Поэтому я и зашёл сюда узнать в чём дело. Вижу, что у вас всё в порядке!»

Какую нужно иметь подленькую душонку, чтобы донести немцам на наличие в госпитале красноармейцев, да ещё соврать, что их скрывают. Ведь после такого доноса этих несчастных могли расстрелять! Да не только их. Озверевшие эсэсовцы, не разобравшись в чём дело, могли убить дежурного врача и дежурную сестру. Вот такую «девицу» было бы не грех повесить! Возможно, что это та самая молодая женщина, которая недавно подошла ко мне на улице и спросила меня, не я ли увёз красноармейца из парикмахерской будки и что я с ним сделал. Думая, что она хочет помочь Забровскому, я ответил ей, что он находится в больнице (адрес я ей указал) и нуждается в том, чтобы его кормили, так как питание, выдаваемое больным, является очень скудным. Я попросил её носить ему пищу ежедневно по указанному адресу. Однако, женщина удалилась, ничего не ответив мне. Возможно, что именно она донесла немцам о том, что в госпитале якобы скрываются раненые красноармейцы.

Наряду с женщинами-героинями, рискующими жизнью для спасения раненых красноармейцев от голода и систематически носящими им пищу, имеются подобные гадюки, которые отдались всецело немцам и готовы уничтожить своих соотечественников. Жалко, что я не запомнил лица этой женщины. А то, когда советские войска вернутся вновь в Харьков я, не колеблясь ни минуты, передал бы её в руки чекистов!

25 марта. В госпиталь, где служит жена, принесли восемнадцатилетнюю девушку с пулевым ранением позвоночника и с параличем нижних конечностей. Выяснилось, что она познакомилась на улице с тремя эсэсовцами, заигрывала с ними и сообщила им свой адрес. В три часа ночи немцы явились пьяные к ней на квартиру и хотели её изнасиловать. Её отец заступился за неё и был немцами застрелян. Девушка стала плакать и сопротивляться. Тогда немцы подстрелили и её. Мне не жалко эту женщину: не надо было заигрывать с немцами, нужно было помнить, что это враги нашей родины. Но самый факт убийства и попытки изнасилования является, конечно, глубоко возмутительным.

* * *

Близкая знакомая моей жены К. П. Антимонова была убита немцами утром 14 марта. Она жила на площади Руднева. В этом доме группа красноармейцев устроила засаду. Поэтому, чтобы избежать боя, который должен был произойти в этом здании, Ксения Павловна Антимонова, её сестра Маргарита Павловна, её четырнадцатилетний племянник Борис и её уже взрослая племянница Людмила с грудным ребёнком на руках вышли из дома и направились в западном направлении, т. е. к части города, уже занятой немцами. Они вышли на набережную реки Харьков. Немцы находились по ту сторону реки около электростанции. Увидя русских женщин, немцы начали стрелять. Все легли на мостовую, прижавши головы к камням. Лежали в таком положении часа два, что было очень мучительно. Первым поднял голову племянник Ксении Павловны. Он был немедленно сражён немецкой пулей. Тогда его мать, Маргарита Павловна вскрикнула и приподнялась, чтобы посмотреть что случилось с сыном. Но пуля сразила и её. Видя это, Ксения Павловна поднялась во весь рост со словами «Ну, очевидно, настал и мой черёд!» Она была пронзена несколькими немецкими пулями. Уцелела лишь племянница, которая пролежала на мостовой со своим младенцем ещё часа два.

Вот как немцы расправляются с мирными жителями, с женщинами, случайно попавшими под их обстрел!

27 марта. Был сегодня в биологическом корпусе. Немцы там основательно пограбили и, в частности, забрали 18 микроскопов. В богатейшем зоологическом музее они выбирали себе те экспонаты, которые им нравились, например, красивые чучела экзотических птиц, заморские ракушки, оленьи рога и т. д. На охранные грамоты немцы не обращают внимания: четыре дня после того, как их вывесили, немцы забрали стенные часы. После того как эсэсовцы сожгли военный госпиталь, расположенный недалеко от биологического корпуса, немцы рыскали по всем этажам и в подвальном помещении в поисках раненых красноармейцев. Несмотря на то, что они их не нашли, они чуть было не убили коменданта здания С. П. Левченко лишь по подозрению, что он скрывает красных бойцов.

29 марта. Я беседовал с аптекарем 29-й аптеки30, расположенной около Сумского базара рядом с сожжённым военным госпиталем. Раненые красноармейцы расстреливались. Одному бойцу удалось спрятаться на лестнице обгоревшего госпиталя. Он просидел там шесть дней. Наконец, мучимый голодом и жаждой, он показался в окне и попросил у проходивших мимо женщин дать ему поесть. Ему принесли пищу и питьё. Немцы увидели его и застрелили.

* * *

Моей жене удалось приписать трёх красноармейцев, находящихся на излечении в институте ортопедии, к числу гражданских больных... Благодаря этому они будут спасены, так как можно опасаться, что немцы расстреляют раненых красноармейцев после их излечения. Эти звери на всё способны.

30 марта. Моя знакомая Джунковская живёт в районе Дома Государственной Промышленности. При боях, происходивших в этом районе, группа красноармейцев в 200 человек была окружена немцами. Красноармейцы сдались, бросили оружие. Однако немцы их всех расстреляли.

* * *

При взятии Харькова немцы сожгли огромное количество книг в публичной библиотеке имени Короленко. Эта библиотека была одна из самых богатых в СССР. Немцы ворвались в здание библиотеки и решили, что тут находится только коммунистическая литература. Они развели костёр и стали бросать туда тысячи ценнейших книг. Это делалось до того времени, пока какой-то немецкий офицер они не убедился в том, что сжигаются не коммунистические книги, а научные издания, беллетристика и даже книги на немецком языке. Тогда это аутодафе было прекращено!

1 апреля. Немцы ведут себя очень развязно. Некоторые из них заходят в дома и требуют, чтобы их накормили. Например, к одному из жителей, квартирующих в подвале анатомического института (Сумская ул., 39) недавно явились семь немцев и потребовали, чтобы их накормили.

Немец, забравший в биологическом корпусе несколько микроскопов, явился вчера и потребовал иммерсионную камеру. И это, несмотря на охранные грамоты! В прошлом году немецкая армия была более дисциплинированной. Грабежи — это верный признак разложения армии! Это хорошо!

8 апреля. Позавчера жена направила ко мне некую Анну Супрягу. Эта женщина решила спасти одного красноармейца, находящегося на излечении в Институте ортопедии. Его фамилия — Усанов. Можно опасаться, что немцы расстреляют раненых красноармейцев как только они выздоровеют и их выпишут из госпиталя. Поэтому Супряга решила взять к себе на-дом красноармейца Усанова до его выздоровления, выдавши его за своего двоюродного брата. Это можно сделать только с разрешения немецкого командования. Она пришла ко мне с просьбой помочь ей в этом деле. Я написал прошение на имя врача комендатуры, д-ра Вернике и мы вместе отправились к этому последнему. Он принял нас вежливо, но в просьбе отказал, ссылаясь на то, что раненые красноармейцы после выздоровления будут переведены в лагеря для военнопленных. Можно опасаться, что это будет не так, как он скаазал, и что немцы просто расстреляют красноармейцев, тем более что они сочтут их калеками, т. е. лишними ртами. Ведь они уничтожили душевно больных!.. Ведь они сожгли раненых в военном госпитале!..

* * *

Материальное положение моей семьи является сейчас ужасным. Нет денег и нет продуктов. Нечего продать! Всё чаще и чаще мечтаю о еде... полноценной! О белой булке, о масле, о мясе. О, мечты!

12 апреля. Я шёл по Сумской улице вниз. На углу Ветеринарной улицы31 меня остановил немецкий караул, проверил документы и пропустил дальше. А в документе, выданном мне университетом, было сказано, что меня не имеют права брать на какие-либо работы и внизу были надпись и печать представителя немецкого командования. Не прошёл я и ста шагов, как вдруг слышу новый окрик «Хальт!» 32 Вижу: на противоположной стороне улицы находится эсэсовец и куда-то тащит двух граждан. Я перешёл на другую сторону Сумской улицы и сказал:

— На углу у меня только что проверили документы и мне разрешили итти дальше.

После этого я сделал несколько шагов дальше. Эсэсовец разразился страшной руганью и, подбежав ко мне, стал махать кулаком около моего лица. В левой руке он держал трость.

Тут я сделал глупость: я вынул свой документ и вежливо попросил немца убедиться в том, что я не подлежу никаким принудительным работам. Это вывело его из себя. Он ударил меня кулаком по шее, а тростью стал хлестать по ногам. Возражать было бесполезно. Я последовал за ним в сад имени Шевченко. Тут немцы устроили кладбище для офицеров: было уже около сотни могил. На каждой имелся деревянный крест с надписью, а около креста лежала военная каска. Около двадцати граждан выравнивали могилы и приводили в порядок дорожки. Немец дал мне <лакуна> двумя другими гражданами я стал копать <лакуна> день я чувствовал себя совершенно больным <лакуна> питания у меня имеются перебои в сердечной деятельности. Я очень худой, бледный, еле держусь на ногах. Вполне понятно, что при копании могилы я не смог проявить той силы, которую проявили мои два соседа, молодые и здоровые парни. Вдруг я услышал за своей спиной окрик:

— Менш (т. е. человек), разве так работают? Я тебя продержу здесь дольше всех.

— Я совершенно больной, — ответил я. — Мне работать очень трудно.

— А! Ты ещё возражаешь! — крикнул немец. — И вновь ударил меня своей тростью.

Я решил больше не говорить с ним ни слова. Через час он отпустил одного парня и на смену явился один инженер. Другого парня сменил врач. Ещё через некоторое время немец отпустил инженера, потом врача. Я остался один. Явился фельдфебель. Когда он дошёл до меня, эсэсовец сказал ему:

— Это лентяй и ещё смеет возражать. Русская свинья!

— А ты его продержи до самого конца! — приказал фельдфебель.

Продолжаю копать дальше. Перед глазами плывут огненные круги. Я так устал, что напрягаю все силы, чтобы не упасть. Сердце мучительно бьётся.

Эсэсовец то расхаживает по Сумской в поисках новых жертв, то наблюдает за нашей работой. Он избивает шестидесятилетнего ветеринарного врача за то, что тот заявил, что он по старости не может работать. Избивает одного инвалида с парализованной правой рукой. В промежутках между этими расправами он сидит на скамеечке и флиртует с какой-то девицей.

Эсэсовец — среднего роста, блондин с голубыми глазами, бритый, хромает на одну ногу. Русских он называет либо менш (человек), либо Иван.

— Эй, пст! Иван, иди сюда!

Часам к двум немец собрался уходить. Но на смену себе он оставил молодого русского могильщика. После того, как немец ушёл, люди стали тоже расходиться. Я решил, что и я могу уйти. Но могильщик заявил мне:

— Вам немец сказал, что Вы должны работать до конца. Вот и работайте. Надо почистить вот эту дорожку.

— Но вы видите, что я работаю здесь пять часов, — ответил я, — и что я совершенно больной и не держусь на ногах.

— Ну что же! — ответил парень, — не надо было раздражать немца и совать ему под нос ваши документы. Он вас не взлюбил.

— Стыдно вам, — сказал я, — Немец поступает с нами как с врагами. А вы ведь украинец, а мучаете людей не хуже немца!

Пришлось поработать ещё четверть часа, после чего я ушёл домой. По дороге я встретил знакомых, которые в ужасе сказали мне:

— Что с вами? На вас лица нет! Краше в могилу кладут.

Я еле добрался домой и долго находился в полуобморочном состоянии. Сейчас я лежу с мучительным сердцебиением и с сильными болями в пояснице.

13 апреля. Вчера, по распоряжению доктора Вернике, несколько врачей Института ортопедии были посажены на автомобиль и отвезены за тракторный завод в лагерь, где находятся под стражей те люди, которые были забраны немцами для рытья окопов. В этом лагере жили в прошлом году харьковские евреи, а затем — военнопленные. Некоторые врачи вернулись сегодня в очень удручённом состоянии и рассказали о тех ужасах, которые они видели в лагере. Кругом лагеря — колючая проволока. В лагерь заключены не только здоровые, но и больные суб’екты. Их хватали на улице без разбора и они не прошли через медицинскую комиссию. Наши врачи видели в лагере инвалидов на протезах, гемипаралитиков после инсульта, людей с самыми разнообразными болезнями. Обращение с ними самое очень грубое. За малейший проступок — мордобитие, ругня, зуботычины, стрельба в воздух для устрашения. Кормят один раз в день: дают суп, а вечером кофе из желудей. Двести грамм хлеба в сутки. Рабочий день начинается в три часа утра и длится до наступления темноты. Словом, люди превращены в рабов. Говорят, что в Харькове на эти каторжные работы немцы послали 20.000 человек.

* * *

Сегодня скончался Николай Забровский. Некоторое время тому назад ему ампутировали переломанную и отмороженную ногу. Но гангрена пошла дальше. Забровский умирал очень тяжело. Выходит, что я даром рисковал своей жизнью, чтобы спасти его. Но я, конечно, не жалею. Он умер в госпитале в культурной обстановке. А немцы, вероятно, подвергли бы его каким-нибудь пыткам перед тем, как застрелить его?

16 апреля. Денег нет! Долги! Долги за квартиру (600 рублей), за продукты питания (300 рублей). Где взять деньги? В университете я не получал жалованья с 1 января 1943 г. Я мог бы легко устроиться на службу к немцам (например, переводчиком) и получать у них военный паёк. Но об этом не может быть и речи. Я ненавижу немцев за их зверства. Мне тяжело с ними соприкасаться: постоянно ждёшь от них каких-нибудь оскорблений. Это — звери и нужно держаться от них подальше. Кроме того, я глубоко верю в конечную победу советской власти и думаю, что это произойдёт скоро, не позже будущей зимы.

* * *

Каждое утро на базарах производятся облавы. Немцы хватают и мужчин и женщин и везут их рыть окопы. После этого люди исчезают: родственники не получают от них никаких писем. Часто человека хватают на улице и он не успевает предупредить своих близких о своей судьбе. Торговцы и торговки разбегаются. Базары пустуют. Поэтому цены на продукты всё время повышаются. Молоко стоит сейчас 110 рублей литр, десяток картошек — 100 рублей, десяток солёных огурцов — 40 рублей, пшено — 30 рублей стакан и т. д.

* * *

В университете служил бухгалтером некий Пётр Петрович (фамилию его я забыл). Маленького роста, с большой головой, высоким и широким лбом, рыжеватыми волосами, он производил впечатление человека ловкого, умеющего устраивать свою жизнь при любых обстоятельствах. Вскоре после вторичного взятия Харькова несколько эсэсовцев явились к нему на квартиру с целью грабежа. Им понравился его патефон и они приказали ему вынести патефон на двор. Петру Петровичу стало жалко патефона. «— Вы не имеете права его брать! — сказал он. — Я буду жаловаться на вас в немецкую комендатуру!» Роковые слова, стоившие ему жизни. Эсэсовцы заставили его вынести патефон на двор, а затем они застрелили несчастного бухгалтера, верившего, что можно у немцев добиться справедливости. Что стуит эсэсовцу убить человека? А. Н. Успенская рассказывала мне, что один двадцатилетний эсэсовец хвастался тем, что он уже убил 2.000 человек! Что стуит ему застрелить ещё одного человека? Ведь ему внушили, что русские — не люди, а существа низшей расы и что их можно убивать безнаказанно. Кровавому Герингу принадлежит это изречение: «Пусть совесть вас не мучает! Убивайте побольше, а за ваши убийства буду отвечать я!» Вот почему во всех этих убийствах виноват прежде всего кровавый фашистский режим.

19 апреля. Некоторые немецкие солдаты ненавидят Гитлера. Например, к Булгаковым ходил некоторое время один солдат родом из Любека. Он гордился тем, что когда Гитлер приехал в Любек, чтобы произнести там речь, жители выгнали его из города. Солдат с антифашистским настроением много, но дисциплина их скрутила так, что они вынуждены выполнять все постановления своего начальства.

* * *

Вчера жена ходила на базар, чтобы продать вещи: продала лишь одну рубаху за 300 рублей. Поэтому мы ели сегодня картошку, конечно, без масла и без подливки. К чувству голода нужно привыкать.

Я ходил за водой на Журавлёвку. Немцы стояли на горе и отбирали воду у граждан, с большим трудом доставших её. Немцам лень спуститься к колодцу и набрать себе нужное количество воды. Они предпочитают грабить жителей и заставлять их работать на себя. Особенно жалко было одну старушку. Она сказала мне: Ох, соколик! Говорят, что немцы воду отбирают, а у меня сил нет. Я еле до колодца добралась. Попрошу немцев не брать у меня воды.

Я наблюдал издали, как старушка подошла к немцам и что-то им говорила, а они всё же отобрали у неё воду. Я спрятался в одном дворе и ждал, пока немецкий караул удалится. Тогда я быстрым шагом пронёс воду через опасное место. Негодяи! У немцев имеются грузовики. Так просто взять две или три бочки, поехать на грузовике к колодцу и набрать себе сколько угодно воды.

20 апреля. День рождения Гитлера. Утром немцы ходили по квартирам и отбирали тарелки, ложки, вилки и стулья. В скверике против дома, где я живу, они установили столы, покрыли их белыми скатертями (награбленными у населения) и расставили на столах около сотни приборов. К часу дня они сели обедать. Им подали несколько блюд, в том числе жареных гусей, мясные кушанья, консервы. Они пили много вина и напились пьяными. В виде сладкого им подали каждому по 5 или 6 пирожных и дали по плитке шоколада. Они распевали хором немецкие песни. Всё это происходило на глазах голодного и измученного украинского населения. Обед окончился к четырём часам дня. После этого пьяные солдаты расхаживали обнявшись по улице и приставали к проходящими мимо женщинам. Словом, немцы достойно отпраздновали «великий день» рождения их доблестного фюрера.

Само собою разумеется, тарелки, ложки, скатерти, стулья и т. д. они не потрудились отдать жителям. Ведь это — «мелочь»!

21 апреля. Очень голодно. Был сегодня на базаре, купил на 400 р. разных овощей. Но всё это мало питательно. От голода кружится голова и я совсем ослабел. Нет жиров, мяса, сахара, хлеба. Если бы был хоть хлеб. А то солёными огурцами да бураками много не наешься. А работы у меня сейчас много: хожу за дровами, за водой, выношу помои, рублю доски, чищу картошку, хожу на службу, на базар, в различные учреждения. Мне очень тяжело...

* * *

Жена заходила сегодня к фотографу, Георгию Трофимовичу Реве. У него оказались сильно вспухшие щёки. Он рассказал по этому поводу следующее: В его фотографическое ателье явились два немца — унтер-офицер и солдат. Солдат попросил, чтобы Рева его сфотографировал. Рева произвёл снимок и сказал немцу, что с него полагается получить такую-то сумму. Однако немец в самой наглой форме отказался заплатить деньги. Рева решительно потребовал оплаты. Немец выругался и заявил, что он денег не даст. Тогда Рева разорвал негатив в знак того, что он готовить снимок не будет. Этот решительный поступок вывел немца из себя. Он набросился на Реву и ударил его со всей силы кулаком по лицу. Жена Ревы бросилась на балкон с криком «Спасите! Караул!» Но её удержал фельдфебель. После избиения беззащитного фотографа немцы с криками и бранью вышли на улицу.

Поступок Ревы я считаю замечательным. Молодец.

* * *

Сегодня заведующий отделом просвещения управы Н. М. Мищенко очень настойчиво предлагал мне переехать во Львов и обещал, что там о моём материальном положении позаботится «Наукове товариство». Я отказался. Я хочу встретить советскую власть в Харькове, чтобы не подумали, что я бежал из этого города.

22 апреля. В припадке откровенности одна медицинская сестра рассказала моей жене о том, что она сошлась с одним немцем. Этот немец обеспечивает её продуктами, что даёт ей возможность содержать и себя, и мать. Всё это кажется этой медицинской сестре вполне нормальным и она не отдаёт себе отчёта в глубине своего падения. Она, вероятно, возмутилась бы, если бы кто-нибудь назвал её проституткой. А между тем эта продажа своего тела не ради любви, а ради пайка это есть самая настоящая проституция. Единственно, что ей не нравится, это то, что немец страдает гиперсексуализмом и выполняет половой акт до десяти раз в течение ночи. Многие немцы принимают особые пилюли с кантаридином, чтобы повысить свою потенцию. Столь частые половые сношения утомляют эту женщину... А о том, что немец — враг, о том, что он убивал или будет убивать красноармейцев, о том, что это — измена родине, данная особа, конечно, не думает. Да. Наряду с нашими партизанками, наряду с женщинами-героинями, спасавшими раненых красноармейцев, есть немало таких потаскух, которые продали себя немцам за немецкие подачки.

* * *

Сегодня я пошёл в управу второго района хлопотать о том, чтобы меня освободили от оплаты 600 рублей за квартиру, а то домоуправление угрожает меня выселить. Денег для уплаты за квартиру у меня нет. Меня предупредили, что бургомистр, некий Горбань, является бывшим студентом биологического факультета и в своё время слушал мои лекции по анатомии. Лично я его не помню. Я ждал более двух часов у его двери и не удостоился чести быть принятым. Видел его мельком: отвратительная жирная, сытая физиономия. Этот, очевидно, не голодает. Я ушёл, ничего не добившись: завтра предстоит вновь стоять у его двери и терпеливо ждать... Гнусно. До какого унижения я докатился.

* * *

Какое гнусное чувство — голод. Хочется яиц, сахара, мяса и особенно масла. С каким наслаждением я с’ел бы сейчас кусок хлеба с маслом. Сегодня я не выдержал: купил себе 100 грамм хлеба за 15 рублей. Но что это был за хлеб: до сих пор мучит изжога.

23 апреля. Вчера по городу был вывешен приказ, подписанный немецким комендантом города. Там говорится о то, что назначается награда в 10.000 рублей (или натурой — водкой или табаком) каждому, кто донесёт о запрятанном оружии, о спрятавшихся в городе командирах и красноармейцах, о готовящихся заговорах. Иначе говоря, поощряются доносы. Вероятно, найдутся мерзавцы, которые побегут в комендатуру доносить на людей, прячущих у себя красноармейцев. Если бы Николай Забровский был жив, вероятно кто-нибудь донёс бы и на меня. При желании я мог бы заработать 10.000 рублей, так как мне известно, что по Лермонтовской улице, №3, в квартире 29 проживает один красноармеец, который прячется у своей невесты. Само собой разумеется, мне даже не приходит мысль донести об этом. Хотелось бы наоборот, спасти как можно больше красноармейцев, вырвать их из лап немцев, спрятать их у себя. Вероятно, дела немцев не особенно блестящи, если они употребляют подобные способы, чтобы бороться с подпольной большевистской организацией.

* * *

Вчера ко мне заходила профессор Краинская-Игнатова. Её дочь забирают на работу в Германию. Поэтому она хочет всей семьёй переехать туда. Она пришла советоваться. Я ей нарисовал положение русских рабов в Германии: голод, побои, издевательства. Я ей сказал, что если она поедет с мужем, вероятно она сможет найти себе службу и материально хорошо устроиться, хотя и не по специальности.

— Но, Вера Николаевна, — сказал я ей, — подумайте о том, что будет дальше. Ведь победа Красной Армии очевидна. Каково будет положение русских, добровольно переехавших в Германию тогда, когда советские войска вступят в Берлин? А ведь это произойдёт несомненно через год или полтора. Краинская скептически улыбалась. Очевидно, она верила в силу немецкого оружия. Из всего, что я ей сказал она сохранила в памяти лишь одно: это то, что в данное время она сможет неплохо устроиться в Берлине. Ну что же. Пусть едет. Через год или два она будет сильно раскаиваться. Но тогда возврата больше не будет.

* * *

К жене пришёл один пациент. У него была сильно опухшая щека и он боялся, что у него перелом нижней челюсти. Выяснилось, что к нему на квартиру явились немцы и хотели забрать у него какие-то вещи. Он заявил, что это незаконно. Тогда один немец ударил его кулаком по лицу.

* * *

Послезавтра — пасха. А у нас нет ни денег, ни продуктов. В университете выдали сегодня предпраздничный паёк: маленький кусок гнилой колбасы, семечки, хлебину из нес’едобного проса и немного пшённой муки. Можно сказать, облагодетельствовали! Подумать только, что мы так голодаем, живя на Украине, стране, где так много хлеба, овощей, фруктов, мяса... Но всё это отбирается немцами, а нам предоставляется право лускать семечки...

25 апреля. Сегодня пасха. Грустно проводим её: кроме пшена, есть нечего. Вчера я ходил на базар. Вдруг налетели немцы, стали хватать людей и силой впихивать их в грузовики. Хватали покупателей и торговцев. Повезли их рыть окопы. И это в предпраздничный день! Это я видел лично на Сумском базаре. А вот что делалось тем временем на Конном базаре. Немцы оцепили базар и заявили, что уничтожат все товары, если молодые люди и работоспособные граждане не выйдут добровольно. Вышли «добровольно» несколько сот человек. Их увезли на грузовиках. Предпраздничное настроение исчезло и сменилось отчаянием.

* * *

Вчера вечером позвонил ко мне один немец. Ему открыла дверь моя жена. Он пред’явил ордер от немецкой комендатуры об из’ятии «вещей, ранее принадлежавших немцам». Солдат прошёл по всем комнатам в поисках немецких вещей, но таковых у нас не оказалось. Однако, немец из’явил желание забрать мои сапоги. К счастью, жене удалось доказать ему, что сапоги изношенные и все в заплатах. Немец не взял их. Однако, это дало ему повод посоветоваться с женой, где он может достать себе сапоги. Он разыскивает их у населения под видом искания вещей «ранее принадлежавших немцам». Это — очаровательно!

26 апреля. Немцы решили отобрать у населения всё то, что им раньше принадлежало или «вещи и продукты немецкого происхождения». Понимается это задание весьма своеобразно. Например, немецкие солдаты расхаживают по базарам и отбирают у торговцев всё то, что им нравится под предлогом, что это вещь «немецкого происхождения». Пойди, докажи обратное! У одной девочки они отобрали конфеты, завёрнутые в бумажки с немецкой надписью. «Это — Германия», — говорят они и отбирают конфеты, хотя мать этой девочки купила их у других немецких солдат. Так же поступают с папиросами, с сахарином под тем предлогом, что эти продукты не изготовляются на Украине. Отбирают всё то, что им нравится, будь эта вещь трижды украинского происхождения. Одну девушку, продававшую сахарин, немцы не только ограбили, но и избили. До своего ухода из Харькова немцы грабили, но не в такой степени. Сейчас они ведут себя как звери. Вероятно, они чувствуют, что скоро им придётся бежать с Украины и на этот раз — навсегда.

Вечер. Во дворе немцы наигрывают на губной гармошке какие-то бессвязные и пошлые мотивы. А попробуй им сказать что-нибудь — изобьют или застрелят...

Вчера немцы увезли всех раненых красноармейцев из Института ортопедии. Говорят, что их отвезут в Кременчуг. Однако, можно опасаться, что немцы их расстреляют.

27 апреля. Немцы приняли за еврейку бывшую машинистку института ортопедии и чуть было не расстреляли её, хотя она русская. С большим трудом удалось её спасти.

* * *

В то время, как интеллигенты голодают, многие люди умудряются жить в достатке. В Харькове тысячи людей в этом году пекли пасхи, красили яйца и ели окорока. Большей частью это — спекулянты и базарные торговцы.

Во время пасхальных праздников мы ели борщ из молодой крапивы, которую я нарвал за парком. Покупаем ужасный по качеству хлеб и едим его по маленьким кусочкам.

1 мая. Позавчера я начал копать участок, отведённый мне под огород на Павловом поле... Большой участок земли был отведён под огороды академических пенсионеров. Некоторые пенсионеры уже вскопали и засеяли свой участок. Однако, сегодня приехали немцы и отобрали у пенсионеров их участки для северной комендатуры (Nords Kommandantur). Пропали даром труды и деньги.

2 мая. Сегодня жена и дочь были на огороде и подобрали довольно большое количество советских листовок, которые были разбросаны с самолётов. Я сохраню по одному экземпляру, а остальные разбросаю по городу.

3 мая. От Насти Васенко я слышал сегодня следующее: Она ходила на обмен в окрестности Харькова. Ожидая поезда на одной станции, она познакомилась с одним пленным советским командиром. Когда началось отступление советских войск, он отстал от своей части. Желая её нагнать, он осведомился о дороге у одного крестьянина. Этот последний предложил командиру отвести его в деревню, переодеть его в штатское и провести его к советским войскам. Командир согласился и последовал за крестьянином. Они дошли вместе до хаты крестьянина. Этот распахнул дверь. А в хате сидели три немца, которые взяли командира в плен. Когда командир спросил у крестьянина, зачем он его предал, тот ответил: «Так вам сволочам и нужно. Надо вас всех перебить.» Теперь командир находится под угрозой быть убитым немцами. Это крестьянин был, очевидно, кулаком или подкулачником, так как крестьяне в своей массе ненавидят немцев и ожидают, чтобы Красная Армия освободила их от ига немцев. Когда вернутся советские войска, не худо будет отыскать этого предателя.

* * *

Мыла нет и нет денег, чтобы его купить. Простыни не менялись уже три месяца. Они чёрные от грязи и копоти.

5 мая. Сегодня немцы поймали меня на Пушкинской улице и заставили разгружать грузовик. На мои документы они не пожелали взглянуть.

7 мая. Сегодня мою жену вызвали к Елене Александровне Никольской. Она заведует музеем и картинной галереей33 на Бассейной улице. Этим музеем заинтересовался начальник гестапо. Перед уходом немцев из Харькова он забрал для себя лично много ценных вещей. После того как немцы вторично заняли город, Никольская в своём отчёте указала на то, что ряд вещей был забран начальником гестапо. Он узнал об этом и велел арестовать её. Она просидела в тюрьме три недели. Опрашивали её лишь один раз, при чём допрос производил сам начальник гестапо, т. е. тот самый, который украл вещи в музее. Никольской не разрешали передач и почти не кормили. Она так истощилась, что не могла больше стоять на ногах. Тогда немцы, думая, что она скоро умрёт, выпустили её. Сейчас она лежит в состоянии полной прострации.

Никольская рассказывала, как немцы бьют арестованных. С ней сидела в тюрьме некая Морозова. Её арестовали по доносу и обвиняли в том, что она еврейка, хотя и документы, и фамилия, и внешность доказывали, что это не соответствует действительности. Морозову избивали, требуя признания в том, что она еврейского происхождения. Если бы под влиянием пыток она это признала, её, конечно, расстреляли бы.

9 мая. Была у меня сегодня д-р Е. С. Булгакова. Рассказывала, что немцы на-днях расстреляли где-то на Основе 8000 большое число политических заключённых. Это мне кажется мало вероятным.

* * *

По учреждениям немцы распространили анкету, которую должны заполнить все служащие. Там выясняется, не было ли родственников евреев (даже отдалённых) и задаются, в частности, следующие вопросы: «Почему не покинули Харьков при уходе красных в октябре 1941 г?» «Почему остались в Харькове при уходе немцев в феврале 194234 г?»

* * *

На дочь доктора Булгаковой подан донос: директор школы обвиняет Нину в том, что она способствовала его увольнению из школы при приходе красных. За Ниной Булгаковой следит гестапо. Вероятно имеются другие причины, о которых д-р Булгакова мне не сказала: ведь её дочь — член подпольной организации и, кажется, комсомолка. Слежка гестапо, боязнь ареста заставляют д-ра Булгакову и Нину переехать в деревню Кочубеевку (около Полтавы).

* * *

Доктор Александр Евсеевич Ефимов тесно связал свою судьбу с немцами. Он служил врачом в гестапо. Эвакуировался с немцами в феврале этого года. Немцы доверяют ему. Он возглавляет институт ортопедии. Все его боятся. Он распространяет слухи, выгодные для немцев. Недавно он пригрозил одной сотруднице, что после увольнения из института она будет послана на принудительные работы в Германию.

* * *

С тех пор как немцы взяли Харьков в 1941 г. я лишился возможности научно работать. Эта бездеятельность очень тягостна. Она побудила меня заняться литературной работой. В частности я написал пять антифашистских пьес, действие которых происходит в 1942 и 1943 годах в оккупированной части СССР. Эти пьесы называются: «Партизаны», «Гетто», «Обречённые», «Чужие» и «Чёрный паук». Я мечтаю о том, чтобы передать эти пьесы советской власти после того как она вновь установится в Харькове. Кроме этого я написал несколько антифашистских коротких рассказов и закончил роман «Маги», начатый ещё в 1939 году.  Я работаю так, как будто в Харькове большевистская, а не немецкая власть.

10 мая. На кладбище недалеко от дома, где я живу, похоронен один русский майор, убитый в боях под Харьковом в феврале 1943 г. Судя по надписи, он Герой Советского Союза. На его могиле всегда лежат свежие цветы и около неё часто стоят группы пленных красноармейцев и штатских. Так русский народ чтит память людей, отдавших свою жизнь за него. Это трогательно.

* * *

Немцы устроили в Харькове ряд публичных домов для различных воинских частей. В домике на углу Пушкинской и Юмовской улиц находится публичный дом для лётчиков. В этот публичный дом силой заключают красивых девушек и женщин. Недавно по Пушкинской раз’езжали немецкие грузовики. Немцы брали женщин якобы на работу. Однако жители заметили, что они выбирают лишь более красивых. Некоторые женщины были схвачены на улице. Можно себе представить положение честной девушки или замужней женщины, случайно попавшей в дом разврата и принуждённой обслуживать господ офицеров, среди которых имеется очень много субъектов, страдающих венерическими заболеваниями. Немцы заразили сифилисом и триппером огромное количество украинских женщин.

14 мая. Сегодня я тащил доску домой. Доска валялась в «Гиганте». Она никому не была нужна. По дороге на меня наскочил украинский полицейский и начал меня бить. Он хотел потащить меня в немецкую полицию. К счастью, немецкого полицейского не оказалось. Украинский полицейский отобрал у меня удостоверение личности. К счастью, Я подсунул ему старое, уже не действительное удостоверение, выданное не ещё до февраля 1943 г.

16 мая. В Харькове демонстрируется один немецкий кинофильм «Тринадцать стульев». Он интересный, но его сюжет украден у Ильфа и Петрова из романа «Двенадцать стульев». Конечно, о советских авторах не упоминается.

28 мая. Видел сегодня немецкого офицера с собакой и двумя щенятами. Одного щенка он назвал Иваном, а другого Соней. Грубый хам! Назвать собак русскими именами! Это намеренное оскорбление для русских. Идя по улице, он поминутно звал своих питомцев: «Пст, Иван! Ком хир, Соня!» А что было бы, если бы я назвал мою собаку Адольфом (подразумевая при этом Гитлера)?

Немцы вероятно расстреляли бы меня за намеренное оскорбление их фюрера.

* * *

Одну девушку, живущую в подвальном помещении музея анатомии, немцы схватили и, не дав ей возможности зайти домой и взять свои вещи, они отвезли её в концентрационный лагерь для принудительных работ в течение 3-х месяцев. Эта девушка работала на какой-то постройке у немцев. Там плохо кормили и девушка перешла на работу в полицию, где выдают лучший паёк. Начальник покинутого ею предприятия пожаловался в комендатуру и немцы решили наказать девушку за самовольный уход с работы. Мне не жалко эту особу, поскольку она работала у немцев и не побрезгала даже служить в полиции.

0


Вы здесь » Форум В шутку и всерьёз » Вторая мировая война » Военные мемуары