Форум В шутку и всерьёз

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум В шутку и всерьёз » Вторая мировая война » Договор СССР и Германии 1939 года


Договор СССР и Германии 1939 года

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s56.radikal.ru/i153/1107/a1/6f8fd1e26881.jpg
Пакт 1939 года: как Сталин заставил Запад воевать с Гитлером. Советско-германский договор о ненападении 1939 года или, как его называют на Западе – «Пакт Молотова-Риббентропа» а особенно, конфиденциальные приложения к этому договору ( известные как «секретные протоколы») - один из самых обсуждаемых и загадочных международных договоров в истории 20 века – хотя в самом договоре никакого секрета нет. С одной стороны – это один из рядовых договоров о ненападении. Такой же пакт о ненападении с Гитлером Польша подписала еще в в 1934 году, а Франция в 1939 году грубо нарушила союзнический договор с Польшей, что привело к ее полному разгрому. Но, тем не менее, никто сегодня не обвиняет Польшу в сговоре с Гитлером и никто не упрекает Францию в предательстве Польши и последующем сепаратным миром с Германией ( Петэн ) – хотя эти обвинения очевидно правильны и сегодня. А советско-германский пакт, в котором, собственно и не было ничего секретного – «секретные карты» о разделе сфер влияния были опубликованы в «Правде», объявляется «преступным», «циничным» Так чем же только один из многих договоров предвоенного времени вызывает такую бешеную, патологическую ненависть Запада и даже сегодня, почти 70 лет спустя – причем именно в годовщину Советской победы над Германией? Почему эта ненависть исходит как из бывшего германского лагеря, так и от стран антигитлеровской коалиции?

Секрет очень прост: этот договор заставил Гитлера повернуть на Запад ( благо Франция формально объявила ему войну сразу же после нападения на Польшу) и, в конечном счете, ЗАСТАВИЛ ЗАПАД ВОЕВАТЬ С ГИТЛЕРОМ. Между тем, вплоть до 1940 года не исключалось СОВМЕСТНОЕ НАПАДЕНИЕ НА СССР ГЕРМАНИИ, БРИТАНИИ И ФРАНЦИИ ( по сценарию 1918 года). Парадокс в том, что в 40-х годах даже троечник в школе знал, что договор 39 года заставил врагов Советского Союза воевать друг с другом и фактически сформировал антигитлеровскую коалицию. Но сегодня эти очевидные вещи становятся тайной. Как можно убедиться, никаких «тайн» и «секретов» истории Советско-германского договора нет - есть реальная история дипломатической подготовки Европы к Второй Мировой, в которой и Германия, и Британия проиграли сталинской дипломатии. И это дипломатическое поражение, в конечном счете заставившее Запад воевать против Германии на стороне СССР, проигравшие никогда не признают и никогда не простят. Вот и весь секрет «Пакта Молотова-Рибентропа» и «секретных» протоколов к нему.

Мастерский ход советской дипломатии: НИ ПРО ОДНУ войну столько не врут, как про нашу Великую Отечественную. Любая война оценивается в конце концов по ее итогам. Итогом Великой Отечественной войны был разгром гитлеровской Германии, Ялта и Потсдам, выход Советского Союза в центр Европы — на Эльбу и превращение СССР в мировую державу. Именно этот итог и не устраивал ни побежденных немцев, ни наших уважаемых союзников. И те, и другие чувствовали себя проигравшими, хотя каждый по своим причинам. Отнюдь не случайно вскоре после окончания войны они объединились в союзе против СССР. Формально это произошло после приема ФРГ в НАТО в 1955 году. Фактически — еще до завершения войны, когда Черчилль отдал приказ сохранить германскую армию и ее вооружения для будущей войны против СССР. Все три наших основных союзника — США, Англия и Франция, как известно, поддержали выдвинутые Аденауэром при основании ФРГ в 1949 году претензии на пересмотр итогов войны и новых территориально-политических реальностей в Европе. Итак, Запад не принял результатов горячей Второй мировой войны и начал против нас «войну холодную». Составной частью этой войны была война психологическая. Важнейшей ее составной частью — попытки переиначить и исказить историю. Западные немцы взялись доказывать, что Германия проиграла войну случайно. Союзники утверждали, что Гитлера разбили именно они, а не Советская Армия, и поэтому они имеют право вершить судьбы всей Европы и мира. И те, и другие принялись ставить знак равенства между Гитлером и Сталиным, между фашизмом и социализмом, по сути дела, призывая продолжить войну — на сей раз для разрушения Советского Союза. Реализовать эту цель почти полвека мешали советское атомное оружие и межконтинентальные средства его доставки до тех пор, пока Советское государство не было разрушено изнутри с помощью наших иуд — последователей недоброй памяти генерала Власова. Одним из характерных приемов переписывания истории была попытка переключения внимания общественности с победного для СССР результата Второй мировой войны на неудачи и сложности ее первоначального этапа. Эти попытки продолжаются и сейчас. Вместо анализа наших побед, определивших ход истории XX века, нам вновь и вновь предлагают жевать перипетии отступлений 1941 и 1942 годов, приказ о заградотрядах, статистику людских потерь и прочих фактов и факторов, а по большей части просто домыслов, призванных оправдать и смягчить чувство острого недовольства и озлобления, до сих пор испытываемого Западом по поводу нашей Великой Победы. К сожалению, многие наши историки и журналисты с готовностью дуют в ту же самую дуду, соглашаясь гадить в родное гнездо, лишь бы получить похвалы и гранты от западных инженеров разложения и осквернения душ наших людей.

Особое место в «холодной войне» против нас занимала и продолжает занимать трактовка Пакта о ненападении между СССР и Германией 1939 года. Его называют «дьявольским», обвиняют СССР в том, что, договорившись с Гитлером, Советский Союз предал демократию, Польшу, распахнул перед Германией ворота для начала Второй мировой войны. Цель подобных утверждений ясна. Она состоит в том, чтобы поставить Советский Союз на одну доску с гитлеровской Германией и тем самым оспорить наше моральное и историческое право на Великую Победу, лишить наш народ ореола освободителя Европы и мира от фашизма. Украв этот ореол и право у нас, присвоить их себе. Поэтому необходимо еще и еще раз возвращаться к истории заключения Пакта 1939 года. Итак, какова была международная обстановка на момент визита Риббентропа в Москву и подписания пакта?

Гитлеровская Германия быстро набрала силу. Ее стратегической целью была ликвидация СССР и завоевание жизненного пространства на Востоке. Для ее достижения немецкому руководству требовалось решить три задачи. Во-первых, вооружить Германию и подготовить ее к ведению войны, т.е. «стряхнуть с себя оковы Версальского мира». Эта задача была решена к 1938 году, причем без сколько-нибудь значительного сопротивления со стороны Франции и Англии. Гитлер удивился этому. Он боялся превентивных военных действий со стороны по крайней мере французов. Они ничего не сделали. С тех пор он стал глубоко презирать их. Во-вторых, собрать всех этнических немцев под крышей рейха. Немцев в рейхе было 70 млн., если добавить к ним австрийцев и судетских немцев, то 80 млн. Население СССР насчитывало 170 млн. Поэтому надо было оккупировать Австрию и Чехословакию и приобрести, помимо итальянцев, союзников в лице венгров, румын, хорватов, словенцев, болгар, чтобы выровнять баланс сил. В-третьих, подвести эту хорошо вооруженную Германию вместе с ее союзниками вплотную к границам СССР, ликвидировав все ранее существовавшие между нами территориальные прокладки, но по возможности не прибегая при этом к войне. По сути дела, выход на непосредственное соприкосновение с СССР был главной предпосылкой реализации провозглашенной Гитлером в «Майн Кампф» цели уничтожения Российского государства, ликвидации и порабощения ее населения, превращения всей России в колонию и место для расселения немецкой расы «господ». Цель эта была отлично известна на Западе. Все его действия в 30-е годы были однозначно направлены на то, чтобы помочь Гитлеру подготовиться к войне с СССР. Гитлера толкали на Восток, убеждая, что на Западе ему искать нечего: там нет жизненного пространства для немцев. Поэтому Запад не возражал против аншлюса Австрии и расчленения Чехословакии в результате мюнхенского сговора с Гитлером 29 сентября 1938 года. Он потирал руки при заключении антикоминтерновского пакта и не видел ничего предосудительного в установлении фашистских режимов в Румынии и Венгрии. Наиболее важной, с точки зрения подготовки к наступлению на СССР, для Гитлера была Польша. Она лежала на главном направлении его будущего удара на Москву. Германия попыталась договориться с поляками «по-доброму», считая, что для этого есть все предпосылки. Польша того времени была фашистским или полуфашистским государством, антисемитским и антирусским. Это открывало возможности для политического сговора с ней. Правда, у Польши был договор о взаимопомощи с французами, но после Мюнхена цена ему в глазах поляков была грош. Гитлер же еще в 1934 году подписал с Польшей пакт о ненападении на 10 лет. Отношения с Варшавой были прекрасные. При расчленении Чехословакии Гитлер отдал полякам жирный кусок — Тешен, имея в виду, что поляки ему могут вскоре понадобиться как союзники. Поэтому осенью 1938-го и в начале 1939 года Германия предложила Польше продолжить и расширить сотрудничество, преобразовав пакт о ненападении в союзный договор против России со сроком действия 25 лет. Риббентроп намекнул полякам, что в случае согласия их ждут крупные территориальные приращения на Востоке. Он обещал Варшаве также помочь в решении еврейского вопроса, оставить полякам Познань и Верхнюю Силезию. Единственно, о чем просил поляков Гитлер, — вернуть Германии Данциг и согласиться на создание экстерриториального коридора между этим городом и Германией. Он считал это весьма незначительной уступкой Польши и искренне полагал, что Варшава легко согласится с этим требованием. Короче говоря, Варшаве предлагалось стать союзником Германии на манер Венгрии или Румынии и поучаствовать в скорой войне с Россией. Если бы из этой затеи что-то получилось, польские войска, безусловно, пошли бы на Россию в составе немецких полчищ под предводительством польских квислингов. Но Польша вдруг заартачилась. Почему— этого Гитлер не мог взять в толк. Он даже посулил полякам отдать часть Украины, и когда не получил ответа, то сильно рассердился и решил, что если поляки не хотят участвовать в дележе советского пирога, то их надо примерно наказать, превратив Польшу, как и Россию, в поле для экспериментов СС с целью искоренения славянства. Весной 1939 года Гитлер принял решение о войне с Польшей — не за Данциг и не за коридор, а о войне на уничтожение. ПОЧЕМУ поляки проявили несговорчивость? До сих пор до конца это не ясно. Известно, однако, что Варшава ничего не делала предварительно, не посоветовавшись с Парижем и особенно с Лондоном. Видимо, там заверили поляков, что они могут рассчитывать на защиту своих союзников, и посоветовали продолжить торговаться с Гитлером. На самом деле ни Франция, ни Англия за Польшу воевать не собирались. Они сознательно провоцировали конфликт между Польшей и Германией, исход которого был заранее очевиден. Такой исход отвечал замыслам англо-французов, стремившихся всячески ускорить момент столкновения Советского Союза с Гитлером. В эти дни Гитлер и решил предложить Пакт о ненападении Сталину, отлично понимая, что позиция СССР приобретает решающее значение для развития событий в Европе. При этом он хотел одним выстрелом убить сразу трех зайцев: ликвидировать Польшу; показать Западу, что если тот будет и дальше проявлять несговорчивость и неготовность поделиться с ним своими колониями, то вполне возможен союз Германии с Россией; вбить клин между Россией и западными демократиями. Последнее было особенно важно, поскольку Гитлер полагал, что Запад не простит Сталину сговора с ним, и позже, после начала войны с СССР, останется нейтральным.

Каково было положение СССР на тот момент? Оно было крайне тяжелым. Мюнхенский сговор продемонстрировал международную изоляцию СССР, нежелание Запада предпринимать совместные с нами шаги против продолжающейся агрессии Германии, явное стремление толкать Гитлера на Восток в условиях, когда СССР не был готов к ведению войны. Нам надо было попробовать выиграть время и расколоть фактическую коалицию Гитлера и его западных пособников-«умиротворителей». Такая возможность внезапно открылась в 1939 году. Сталин, однако, медлил несколько месяцев. Но человек он был жесткий, реалистичный и решительный. Его выбор был совершенно естественным. То, что Германия нападет рано или поздно на Польшу, было очевидно. Очевидно было и то, что поляки будут разбиты. То, что военный союз СССР с западными державами вряд ли удержит Гитлера от нападения на Польшу, было очевидно тоже. Французы только что предали Чехословакию и скорее всего поступили бы точно так же по отношению к Польше. Но у французов была хотя бы армия. Англичане тоже предали бы Польшу, как до этого Чемберлен предал Чехословакию, но в отличие от французов и армии-то у них не было. Последующие события подтвердили справедливость этих соображений. Если бы Сталин выбрал союз с англо-французами, то воевать пришлось бы одной России, причем все еще не готовой к войне. Воевать пришлось бы на своей собственной территории, так как поляки наотрез отказывались допускать Красную Армию в свою страну. Французы сидели бы сложа руки за своей «линией Мажино», а англичане рассказывали бы нам о трудностях высадки на континент. «Сколько дивизий в случае начала войны вы сможете развернуть на континенте?» — спрашивал англичан Сталин. «Две немедленно, и еще две несколько позже», — отвечали те. «Вот как! — иронизировал Сталин, — две немедленно, и две несколько позже. А знаете ли вы, сколько дивизий у немцев?»

А что предлагала нам Германия? Она предлагала главное — мир еще на некоторое время. Но это было не все. За воздержание от военных действий Советский Союз получал крупные территориальные приращения на Западе — Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву, украинские и белорусские земли Польши, Бессарабию. Все это были территории, которые оттяпали у России немцы по похабному миру в Брест-Литовске. Конечно, Гитлер был так щедр, поскольку собирался в самое ближайшее время отобрать у нас все это назад, но для нас создавалась стратегически очень важное предполье, прикрывавшее центральные районы СССР на случай возникновения войны. Играло роль и еще одно соображение. Конечно, Запад не хотел воевать с Гитлером и с затаенным дыханием ждал его нападения на СССР, чтобы Германия и Россия вконец обескровили друг друга, а Запад затем выступил бы арбитром. Но это был всего лишь один из возможных вариантов развития событий. Если, однако, Запад все же выступил бы в поддержку Польши и хотя бы формально объявил войну Гитлеру, это сразу отвлекло бы внимание Германии по крайней мере на некоторое время от России. Открывался бы реальный шанс, что война Германии с западными державами затянется. Ведь Франция была крупнейшей континентальной державой, и никто в тот момент не предполагал, что она в течение нескольких недель рассыплется, как карточный домик. Англичане на своих островах были отгорожены от Германии морем, имели сильный флот и могли довольно долго продержаться. Значит, Гитлер мог серьезно завязнуть, а мы выигрывали время и могли рассчитывать на серьезное укрепление своих внешнеполитических возможностей перед лицом конфликта ведущих империалистических держав между собой. Ситуацию в тот момент можно было бы сравнить с положением на футбольном поле, на которое Гитлер внезапно вбросил польский мяч. «Остановите его! — говорили нам западники». — «Нет, вы останавливайте его», — отвечал им Сталин. В этом, собственно, и заключался весь дипломатический диалог, пока Сталин решительно не забил мяч в ворота англо-французов к их крайнему неудовольствию. Это был мастерский удар.

Дальнейшее известно. Англия и Франция для формы объявили войну Гитлеру, но не воевали, спокойно наблюдая за разгромом и оккупацией немцами Польши. СССР в ответ продвинул свои рубежи на Запад до линии Керзона, восстановив былые границы России. Казалось, все шло по плану. Но обстановка резко изменилась уже через 9 месяцев. Гитлер разбил французов и англичан и оккупировал всю западную часть европейского континента, прихватив еще Балканы, Данию и Норвегию. Без Франции Англия перестала представлять собой серьезный военный фактор в Европе. Расчет Сталина на то, что Гитлер увязнет на Западе, не оправдался. Угроза войны для нас начала быстро нарастать. УЖЕ ЛЕТОМ 1940 года Гитлер вернулся к своему плану нападения на Советский Союз. 2 июня 1940 года он говорил на встрече с офицерами штаба группы «А» сухопутных войск, что у него «вскоре наконец будут развязаны руки для великой и настоящей задачи борьбы с большевизмом». 30 июня он говорил начальнику генштаба Гальдеру, что нужна еще одна маленькая демонстрация по адресу Англии для того, чтобы «англичане не ударили нам в спину, когда мы двинемся на Восток». 21 июля он поручил генштабу «заняться русской проблемой», а 31 июля провел совещание с командующими родами и видами войск о предстоящем походе на Россию. Главная цель похода — «Уничтожение жизнеспособной России». Дата начала операции — 15 мая 1941 года. Зимой начинать войну Гитлер не решался. Подготовке войны с Россией фюрер уделял все свое время и энергию, хотя вроде бы должен был заниматься войной против Англии. Но она его уже мало интересовала, т.к. он был уверен, что Черчилль не будет ему помехой. До весны 1941 года немцы вели, однако, переговоры с нами. Написаны толстые книги о том, будто можно было избежать войны с Германией, если бы СССР занял в 1940 году только Бессарабию и не трогал Северную Буковину, если бы Молотов во время визита в Берлин в ноябре 1940 года поменьше говорил о Финляндии, Болгарии и черноморских проливах. Однако все это ерунда. Немцы просто водили нас за нос. В это время составлялся «план Барбаросса», окончательно утвержденный 18 декабря 1940 года. Для отвлечения внимания Сталина немцы предлагали нам заняться Индией, а когда тот ответил им, они замолчали и прекратили разговоры на эту тему. В конце концов Гитлер сам себя уговорил, что дальше тянуть с открытием войны против СССР не стоит. Во-первых, полагал он, разбив Россию, он лишит Англию последного союзника на европейском континенте, и Лондон наконец примет его условия. Во-вторых, СССР будет разгромлен в течение нескольких недель или месяцев. В-третьих, замаячила опасность вовлечения в войну США на стороне англичан. Поэтому надо было постараться вывести из строя СССР еще до того, как в войну вступит Америка. Все эти три соображения в конце концов оказались ошибочными. Гитлер после начала войны пытался представить свое нападение на СССР как превентивную войну. Ему, кстати, сейчас вторят некоторые западные исследователи, прежде всего наш перебежчик Суворов (книга «Ледокол»), которого подпитали соответствующими материалами западные разведки. Однако все факты говорят о том, что это была никак не спровоцированная Советским Союзом агрессия, реализация главного преступного плана, который вынашивался нацистами в течение многих лет. Пакт о ненападении между СССР и Германией должен был неизбежно стать жертвой этого плана. Это, видимо, было ясно советскому руководству, которое продолжало, несмотря на заключение пакта, форсированную подготовку страны к войне. Если Сталин в чем-то и ошибся, то только в оценке длительности мирной паузы, которую давало ему заключение пакта с Германией. Само же заключение пакта было безусловно правильным и наиболее целесообразным в тех условиях политическим и военным решением.

История в сослагательном наклонении, как известно, не пишется. Поэтому все рассуждения на тему, что было бы, если бы что-то было не так, а иначе, как правило, являются неблагодарным занятием. Тем не менее, попробуем представить себе, что было бы, если бы пакт о ненападении не был нарушен Гитлером. Англия, разумеется, не смогла бы освободить Европу от фашизма даже в союзе с США. Лишь к 1944—45 гг. они вместе смогли выставить на европейском фронте не более 86 дивизий. Германия, если бы она не воевала с Советским Союзом, без труда разделалась бы с ними. Правда, к 1945 году у США появилась атомная бомба. Но такие работы велись и в Германии, и кто знает, чья взяла бы в конце концов верх в этой гонке. Тем более если бы Германия не вела войны на истощение с нами. В этом случае англосаксы наверняка не решились бы показать и носа в Европе. Пришлось бы им идти на компромиссный мир с Германией, а Европа надолго превратились бы в эсэсовское государство. Без Советского Союза фашизм не был бы разбит, холокост был бы доведен до своего полного логического завершения, а Германия диктовала бы свои условия нынешним претендентам на лидерство в мире, которые охотно забывают о том, чем они обязаны нам и нашему народу.

Но если мы взялись рассуждать в сослагательном наклонении, то уместно рассмотреть и вопрос о том, что было бы, если бы Пакт Молотова — Риббентропа не состоялся и Сталин предпочел внять советам англичан. Война началась бы значительно раньше. Мы были бы вынужлены сражаться на своей территории и в одиночку. Война началась бы с рубежей, лежащих на многие сотни километров ближе к Москве и Ленинграду. Москва могла бы пасть, а немцы перейти через Волгу. Потери нашего гражданского населения в результате осуществления людоедского генерального плана «Ост» возросли бы в разы, разрушения промышленного и культурного потенциала страны приняли бы угрожающие для нашего национального существования размеры. Война затянулась бы еще на много лет. И еще один весьма немаловажный момент. Поведение наших уважаемых союзников в этом случае было бы весьма непредсказуемым. Они ведь с самого начала войны подумывали не о разгроме нацизма, а о том, как по возможности затянуть конфликт между СССР и Германией, добиться их максимального ослабления, а затем продиктовать условия. Это было бы для них куда легче сделать, если бы им удалось втравить нас в войну с Гитлером, а самим остаться в стороне, соблюдая нейтралитет. Это не фантазия. Договор о ненападении с Германией у Франции уже был. Оставалось только прийти к такому же договору с Англией, куда перед самым нападением на СССР был направлен с секретной миссией ближайший соратник Гитлера рейхсфюрер Гесс.

Искусство советской дипломатии состояло в том, что она ушла в тот момент от конфликта с Гитлером и предоставила вступить в войну с ним сначала англичанам и французам вопреки их планам и расчетам. Это было решающей предпосылкой для создания единого антифашистского фронта после совершения нападения Германии на Советский Союз. Разгром и оккупация Франции, бомбардировки Лондона и уничтожение Ковентри, огромные потери англичан и американцев от подводной войны в Атлантике не оставили западным лидерам иного выбора, как пойти на союз с ненавистной им Россией. Они в течение всей войны пытались вырваться из этого союза. Но сделать этого так и не смогли. И в этом — тоже огромная победа сталинской дипломатии, начавшей разгром фашизма именно с заключения Пакта Молотова — Риббентропа. Советский Союз не продал в 1939 году душу дьяволу. Он сел играть с чертями в карты и обыграл их. Обыграл вчистую.

0

2

За пол шага до союза между СССР, Германией, Японией и Италией.

Книга Молодякова "Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио". Она даёт самоё чёткое понимание всех предвоенных дипломатических действий держав.

Насколько я понял, её ни кто не читал. Поэтому я решил выложить одну главу из книги посвящённую всей дипломатии в период между заключением Пакта Молотова-Риббентропа и началом войны.

Автор не навязывает свою точку зрения, он просто даёт огромный массив дипломатической документации того времени. Кстати говоря, многие документы стали доступны историкам в самое последнее время.

Из этих документов любой здравомыслящий человек сможет сделать вывод о том что СССР был не просто в шаге. Я бы сказал в миллиметре от вступления в самый «миролюбивый» блок, вместе с такими же «миролюбивыми» странами как Германия, Италия и Япония. И только по счастливой или несчастливой случайности этого не произошло.

Статья большая, но настоятельно советую, дочитать её до конца.
http://s55.radikal.ru/i149/1107/05/d9d6da0b9814.jpg

Риббентроп: на пути к евразийскому согласию

В этой главе голос автора почти не слышен — будут говорить документы. Во-первых, потому что лучше не скажешь. Во-вторых, потому что мы можем опираться на уникальную документальную базу, которая позволяет представить характер устремлений сторон и степень их близости к взаимопониманию и партнерству.

Тройственный пакт приобретал смысл только при участии СССР, хотя бы в силу географических причин. Непосредственно история несостоявшегося, но, как показывают документы и факты, вполне вероятного политического, экономического, а в перспективе и военного сотрудничества Москвы с державами Тройственного пакта уже как с единым целым начинается с его заключения — с момента окончательного оформления союза, логически складывавшегося, хотя и не без труда, на протяжении нескольких лет. Официально Москва была оповещена о подготовке пакта только 26 сентября 1940 г., когда поверенный в делах Типпельскирх (Шуленбург был в отъезде) сделал от имени Риббентропа заявление Молотову о предстоящем подписании договора и его целях. Однако еще 10 марта Риббентроп встретился в Риме с Муссолини и Чиано, посвятив значительную часть своего монолога «русскому вопросу» и германскому взгляду на него. Записи Чиано, возможно, не самый надежный источник, но за неимением лучшего придется воспользоваться ими.

«Основываясь на собственном опыте двух визитов в Москву, Имперский Министр иностранных дел пришел к твердому заключению, что Сталин оставил идею мировой революции. «Вы действительно так думаете?» — спросил Дуче. Имперский министр иностранных дел ответил утвердительно и заявил, что авантюра в Испании <участие советских военных советников и добровольцев в Гражданской войне> была последней попыткой мировой революции. На вопрос Дуче, отказался ли Третий Интернационал от всех революционных идей, Имперский Министр иностранных дел сказал, что, по его мнению, Третий Интернационал занимается исключительно пропагандистской деятельностью и поставкой дипломатической информации. У него сложилось впечатление, что Россия не только намеревается, но уже успешно идет по пути превращения в национальное и нормальное государство. В центральных административных органах не осталось ни одного еврея, и Каганович, о котором все говорят, что он еврейской крови (это он <Риббентроп> не имел возможности проверить), настоящий грузин. С устранением Литвинова все евреи покинули ключевые посты. Во время второй поездки в Москву он имел возможность беседовать с членами Политбюро на обеде, устроенном Сталиным. С германской стороны тоже присутствовали старые члены партии, вроде гауляйтера Форстера, который в конце заявил, что все идет так, как будто он общается со старыми товарищами. И сам он <Риббентроп> не мог отделаться от такого ощущения. Может показаться странным, но, по его мнению, позиция русских — которая, само собой, является коммунистической и в этом качестве не может быть предметом дискуссии для национал-социалиста — более не имеет ничего общего с мировой революцией. Сталин поставил себе цель организовать Российскую Империю на основе централизма и в значительной степени достиг этой цели, поскольку сейчас там ничего не происходит без его воли. Для этого он использовал методы, бывшие в ходу в России с давних времен. И если посмотреть на портрет царя Александра <интересно, какого?>, который до сих пор висит в Кремле, кажется, что идешь к царю, а не к Сталину, особенно имея в виду их устремления.

Дуче заметил, что Сталин и впрямь видит себя наследником Александра. Имперский министр иностранных дел продолжал, что Политбюро составлено из настоящих московитов <т.е. «великороссов», а не евреев>, которые больше не интересуются другими странами, а напротив, как говорят, стремятся к изоляции России от остального мира.

Россия не представляет опасности для национал-социализма или фашизма с точки зрения ни внутренней, ни внешней политики. На деле после заключения пакта с Россией в Германии не было отмечено никаких попыток советского вмешательства в ее внутренние дела. Фюрер считает, что, несмотря на все резкие различия между большевизмом и национал-социализмом, можно заключить с Россией благоприятное торговое соглашение и спокойно держать на Западе те дивизии, которые в противном случае пришлось бы использовать для обороны от России. Мудро достигнув взаимопонимания с Россией, Германия обеспечила себе безопасный тыл. Россия переживает великие исторические изменения. Она отказалась от мировой революции. Насколько известно в Германии, ее отношения с Третьим Интернационалом стали менее тесными, а к русским представителям в нем относятся прохладно.

В отличие от Риббентропа, вступившего в НСДАП только в 1932 г., Форстер был ее членом с 1923 г. и по праву считался «старым партийным товарищем».

В области внешней политики Россия не намерена предпринимать никаких действий. Ее взоры полностью обращены внутрь страны по причине организационных преобразований, проводимых большевистским режимом».

Многое здесь звучит, мягко говоря, странно — например, рассуждения об «охлаждении» к Советскому Союзу Коминтерна, который Сталин в эти годы обычно называл «лавочкой», и о национальности Кагановича. Все это, как и решительное утверждение, что Москва «была втянута в войну с Финляндией», должно было оправдать германо-советское сотрудничество в глазах Муссолини и особенно антисоветски настроенного Чиано и подготовить их к неизбежности будущего единого блока. С одной стороны, Муссолини в 1924 г. одним из первых признал Советский Союз и в 1933 г. заключил с ним договор, а фашистская пропаганда не допускала в адрес Москвы таких грубых оскорблений, как нацистская. С другой стороны, «зимняя война», когда симпатии итальянцев были полностью на стороне Финляндии, радикально испортила отношения двух стран.

Дуче согласился на нормализацию итало-советских отношений. Только убедило его не «охлаждение» Коминтерна к СССР, а решительность германской позиции (неделю спустя должна была состояться встреча двух диктаторов) в сочетании с заключением советско-финского мирного договора 12 марта. Вернувшись из Рима, Риббентроп проинформировал о переговорах советского полпреда, подчеркнув: «Я сказал ему <Муссолини>, что наши отношения с Россией становятся все более тесными и что с заключением пакта о ненападении и договора о дружбе создан базис для прочного и ясного сотрудничества этих стран. Я одновременно сказал Муссолини, что мы, в Германии, сожалеем, что между Италией и Россией не имеется близких взаимоотношений, как между Россией и Германией. В особенности сожалел я об этом потому, что как раз сам Муссолини перед заключением советско-германского соглашения говорил, что он приветствовал бы с точки зрения Италии улучшение отношений Германии с СССР... Дуче сказал, что он сам также желал бы улучшения советско-итальянских отношений». Заявив о готовности содействовать примирению между Римом и Москвой, «Риббентроп подчеркнул, что сообщает все это для информации Молотова и Сталина», — немедленно телеграфировал в Москву Шкварцев.

17 марта Шуленбург повторно проинформировал Молотова об итогах встречи и попытался привлечь его внимание к необходимости нормализации отношений с Италией. Нарком резко ответил, что этот вопрос «не вызывает интереса», поскольку «инициатором ухудшения советско-итальянских отношений был не СССР, а Италия», и что «высказывания Муссолини ничем не подкреплены». «Шуленбург спрашивает, правильно ли будет, если он сделает такой вывод, что СССР занимает выжидательную позицию в отношении Италии. Тов. Молотов отвечает, что нет, он этого не сказал. Он сказал, что вопрос этот не представляет сейчас интереса, так как для нас непонятно, для чего нужно было Италии всю эту кашу затевать».

Тем не менее посол заключил, что ситуация не безнадежна, о чем на следующее утро сообщил в Берлин: «Несмотря на проявленное равнодушие, у меня создалось впечатление, что Советское правительство охотно использует любую представившуюся возможность нормализовать отношения с Италией». Ухватившись за это, Риббентроп 21 марта предложил Шуленбургу «подсказать» Молотову идею одновременно возвратить отсутствующих послов на «рабочие места», чтобы таким образом выйти из патовой ситуации, — если надо, при его посредничестве.

18 марта Муссолини и Гитлер встретились на перевале Бреннер. 21 марта Риббентроп направил Шуленбургу информацию о встрече для устной передачи Молотову, однако нарком принял его только 26 марта. Основные итоги переговоров сводились к следующим пунктам: «Обмен мнениями показал, что ввиду упорства западных держав возможности заключения мира в настоящий момент нет. Германия поэтому непоколебима в своей решимости продолжать войну до победного конца. Беседа между фюрером и Муссолини вновь подтвердила, что Италия ясно и безусловно стоит на стороне Германии. В беседе было установлено полное единомыслие о формах дальнейшего сотрудничества между Германией и Италией, направленного против западных держав. К вопросу об отношениях между Германией и СССР Муссолини заявил, что он понимает и приветствует германо-советское сближение. При этом Муссолини упомянул, что в свое время он, после Германии, первым вошел в официальные сношения с Советским правительством. Муссолини ясно дал понять, что он считает желательным улучшение отношений между СССР и Италией. Фюрер подробно изложил Муссолини, как он путем опыта пришел к убеждению, что соглашение между Германией и Англией невозможно2, как он поэтому стал искать сближения с Советским Союзом, которое стало возможным благодаря мудрой прозорливости Сталина. Фюрер подчеркнул, что, по его мнению, между Германией и СССР не только нет никаких противоречий, но что обе страны дополняют друг друга политически и экономически. Фюрер выразил свое твердое убеждение в долговечности германо-советских отношений и заявил, что он исполнен желания и решимости углубить и развивать эти отношения. Фюрер и Муссолини констатировали, что ввиду отсутствия каких-либо противоречий между Германией, Советским Союзом и Италией добрые отношения между ними диктуются их общими интересами» (русский текст, зачитанный Хильгером).

«После чтения вышеуказанной информации о встрече Гитлера с Муссолини Шуленбург останавливается на вопросе об улучшении советско-итальянских отношений. Он сообщил, что Риббентроп крайне сожалеет, что существующие отношения между СССР и Италией дают повод врагам Германии усматривать отсутствие третьего звена в союзе. Риббентроп констатирует, что Муссолини совершенно ясно и определенно выразил желание улучшить советско-итальянские отношения. Причем Риббентроп не находит, что СССР должен первым сделать соответствующий шаг. Он желает принять на себя роль посредника и предлагает в качестве первого шага и в целях сохранения престижа той и другой страны одновременное возвращение посла Италии в Москву и полпреда СССР в Рим.

Тов. Молотов отвечает, что он не знает, насколько серьезны пожелания Муссолини. Не ясен до сего времени вопрос, почему у Италии возникло такое отношение к СССР. Шуленбург замечает, что в прошлой беседе <17 марта> тов. Молотов указал на неопределенность пожеланий Италии. Сейчас в ответ на это Риббентроп подчеркивает, что высказывания Муссолини являются вполне определенными. Тов. Молотов вновь подчеркивает, что остается неясным, чем было вызвано обострение советско-итальянских отношений со стороны Италии и, главное, в тот момент, когда СССР установил близкие отношения с Германией... Затем тов. Молотов спрашивает, собирается ли Италия предпринять какие-либо шаги для улучшения советско-итальянских отношений. Шуленбург отвечает, что он уже сам указывал итальянскому посланнику <очевидно, поверенному в делах> на необходимость каких-либо шагов и предпринять что-либо в прессе». Лед неявно, но тронулся.

В телеграмме Риббентропа от 21 марта содержались глухие намеки на его недовольство советским поверенным в делах в Риме Гельфандом: «Его поведение в разных случаях было описано мне таким образом, что у меня не сложилось впечатления, что его деятельность особенно полезна в деле улучшения итало-советских отношений». Рейхсминистр интересовался, стоит ли поднимать этот вопрос в разговоре с Молотовым, и предложил прислать Шуленбургу «личное письмо», которое тот при случае может показать наркому. Черновик письма, как сообщают редакторы «Документов внешней политики Германии», сохранился в бумагах Риббентропа, но не опубликован. На встрече с Молотовым посол осторожно поставил этот вопрос: «Шуленбург сообщает, что он имеет письмо от Риббентропа, в котором последний передает слухи, будто советский поверенный в делах в Италии не принимает мер к улучшению советско-итальянских отношений. Сам Шуленбург выражает сомнение в правдоподобности этих слухов и думает, что это или сплетня, или желание свалить дело «с больной головы на здоровую». Тов. Молотов отвечает, что, должно быть, не без этого». Больше к этой теме не возвращались, но «черную метку» Гельфанд, похоже, получил А вот чем именно он прогневал рейхсминистра, мы, к сожалению, не знаем. Неплохими отношениями с нелюбимым им Чиано? Национальностью? «Заигрыванием» с «вражескими» дипломатами? Все может быть...

Однако Чиано не спешил менять курс. 23 марта Гельфанд сообщал в Москву об очередном разговоре с министром: «Рассказывая о пребывании здесь Риббентропа, Чиано отметил, что германский министр является «сторонником улучшения итало-советских отношений», в восторге от СССР и пленен товарищем Сталиным, о котором долго рассказывал на интимном ужине у Чиано. Однако через минуту министр высмеивал сообщение французского радио о плане какого-то итало-советского сотрудничества и о предстоящей итало-германо-советской конференции в Вене. Из всей последней тирады министра, как и из его отдельных замечаний, вытекало, что Италия явно не предполагает радикально менять своей линии в отношении СССР. Поскольку, как следовало из слов Чиано, Рим будет пытаться продолжать экономическое сотрудничество с Парижем и Лондоном и сохранять свою политику в отношении Испании, Ватикана и Балканских стран, спекуляция Италии на антибольшевизме в какой-то форме сохраняется». Молотов прекрасно понимал это, что видно из его телеграммы Гельфанду от 1 мая: «Мы расцениваем Чиано как отрицательный фактор в отношениях между СССР и Италией. Если бы не Чиано и его окружение, отношения СССР с Италией были бы лучшими. События последних месяцев показали, что Чиано является непримиримым врагом Советского Союза».

В Нюрнберге, когда дневник итальянского министра, подправленный им «для истории», стал одним из главных свидетельств обвинения, Риббентроп писал: «Чиано был не только завистлив и тщеславен, но и коварен и ненадежен. С правдой у него были нелады. Это затрудняло не только личное, но и служебное общение с ним. Та манера, с которой он в июле 1943 г. предал в фашистском совете своего собственного тестя Муссолини, характеризует его особенно гадко. Дуче говорил мне позже, что никто и никогда (причем много лет) не обманывал его так, как Чиано, и что тот виновен в коррумпировании фашистской партии, а тем самым и в ее расколе». Неудивительно, что игры министра за спиной дуче привели к опале, участию в заговоре и, наконец, к стрелковому взводу в Вероне в начале 1944 г.

Впрочем, полновластным хозяином итальянской внешней политики молодой и амбициозный министр все-таки не был. 29 апреля он долго беседовал с Гельфандом, пуская в ход все свое обаяние, — ответом на отчет поверенного была приведенная выше телеграмма Молотова. Нарком не обольщался относительно настроений в Риме и 5 мая заявил Шуленбургу в ответ на новые «авансы», что Советский Союз не против нормализации отношений с Италией, но только если она предпримет конкретные действия в доказательство своей доброй воли. 20 мая германский посол Макензен говорил об этом с Чиано, который снова упирался, повторяя, что во всем виновата Москва, первой отозвавшая своего посла, и что «несколько безобидных студенческих демонстраций перед русским посольством — недостаточное основание для такого шага». Однако Муссолини, готовясь вступить в войну, решил «закрыть вопрос». 29 мая Чиано сообщил Макензену о согласии на одновременное возвращение послов, как и предлагал Риббентроп, причем в ближайшие дни и без лишних формальностей. Обрадованный рейхсминистр 30 мая дал знать в Москву Шуленбургу с просьбой немедленно известить Молотова. На следующий день посол был у наркома и, согласно инструкции начальства, старательно уговаривал его, добавив, — видимо, для большей убедительности, — что в данном случае лично он убежден в виновности Италии. Молотов, как всегда, демонстрировал крайнее упорство, ссылаясь на то, что «вопрос не встретил никакого положительного отношения» у Советского правительства, которому нарком его доложил. В том числе и лично у него, выразительно добавил он. Он снова требовал от Рима примирительных шагов и гарантий поддержания хороших отношений, заметив: «Советский Союз — не Албания, чтобы с ним можно было так разговаривать», но в конце концов согласился доложить вопрос правительству еще раз.

Шуленбург за шесть лет службы хорошо научился переводить речи советских дипломатов на язык «реальной политики». Докладывая Риббентропу о результатах встречи, он сделал вывод, что Москва, несмотря на все жесты, не отталкивает протянутую руку Муссолини. И не ошибся. 3 июня Молотов сообщил ему: «Советским правительством принято решение: можно и целесообразно восстановить посольства: итальянское — в Москве и советское — в Риме. Советское правительство считает, что вторичное пожелание Муссолини, переданное через Риббентропа, говорит о серьезном желании Италии улучшить своим взаимоотношения с СССР. Советское правительство считает, что Италия должна выслать своего посла в Москву, а спустя 1—2 дня по получении извещения о его выезде советский посол выедет в Рим». Молотов и здесь потребовал преимуществ для Советского Союза, дабы подчеркнуть, что не он, а Италия пошла на уступку: уступать «буржуям» было не в традициях «красной дипломатии». Впрочем, договорились и об этом: 10 июня появилось коммюнике об одновременном возвращении послов, и Шуленбург подтвердил, что Горелкин вылетел в Рим через Софию.

С приездом обоих послов 12 июня конфликт окончательно уладился. Россо был принят Молотовым уже 20 июня и передал ему заявление Муссолини о готовности начать диалог по конкретным вопросам для улучшения отношений; ответное, вполне примирительное, советское заявление было вручено послу пять дней спустя. 22 июня Горелкин встретился с Чиано, а затем наконец-то вручил верительные грамоты Виктору-Эммануилу III. Отношения возвращались в нормальную колею. 24 июля полпреда принял Муссолини — само воплощение доброжелательности и стремления к взаимопониманию. Дуче признал наличие проблем в двусторонних отношениях, «добавив, что мы всегда должны говорить правду»; с легкостью согласился на притязания в отношении Бессарабии и Прибалтики; «подчеркнул, что Итальянское правительство рассматривает существующие отношения <с СССР> как длительные и долженствующие развиваться по пути их дальнейшей нормализации и улучшения»; а в итоге заявил: «В настоящий момент у трех стран: СССР, Италии и Германии, несмотря на различие внутренних режимов, имеется одна общая задача — это борьба против плутократии, против эксплуататоров и поджигателей войны на Западе».

Добавлю, что с приездом Горелкина Гельфанд был отозван в Москву, но, опасаясь репрессий (вспомним судьбу Астахова!), бежал в Америку, в чем ему помог Чиано. Советские историки по понятным причинам не обращались к этой личности, а сам Гельфанд, в отличие от большинства невозвращенцев, предпочел просто «раствориться», не оставив никаких «разоблачений» и «признаний». Согласно «дневникам Литвинова», Гельфанд, будучи резидентом Иностранного отдела ОГПУ в Париже под «крышей» секретаря полпредства, организовал нашумевшее похищение (и, возможно, убийство) председателя Русского общевоинского союза генерала А.П. Кутепова в 1930 г. Автор «дневников» Г.З. Беседовский до 1929 г. был советником полпредства во Франции и мог знать Гельфанда, но сам стал невозвращенцем еще до похищения.

Но пора вернуться к разговору германского поверенного в делах Типпельскирха с Молотовым вечером 26 сентября 1940 г. Поверенный явился к наркому уведомить его о предстоящем заключении Тройственного пакта Германии, Италии и Японии и был «вооружен» подробной инструкцией Риббентропа, которая начиналась словами: «Ввиду сердечных отношений, существующих между Германией и Советским Союзом, я хотел бы заранее, строго конфиденциально, информировать его <Молотова> о следующем». Тут начинается очередная интрига: совершенно секретная телеграмма Риббентропа, полученная в Москве в пять минут первого пополудни, и меморандум на русском языке, врученный Молотову десять часов спустя, содержали незначительные, но значимые разночтения. Несколько «тяжеловатый» текст, подготовленный в германском посольстве и сохранившийся в советских архивах, гласит:

«1. Происходящая в демократических странах кампания поджигания войны, ищущая в настоящей стадии окончательного покорения Англии последний исход в расширении и удлинении войны, повела к переговорам между Германией и Италией, с одной стороны, и Японией — с другой. Эти переговоры, вероятно, в ближайшие дни приведут к подписанию военного союза между этими тремя державами.

2. Этот союз, соответственно с причиной своего происхождения, направлен исключительно против демократических поджигателей войны. Хотя это в договоре, согласно обычаю, не будет прямо сказано, однако это вытекает с полной ясностью из его формулировки.

3. Само собой разумеется, что этот договор не преследует никаких наступательных целей. Его исключительная цель направлена к тому, чтобы образумить элементы, стремящиеся к удлинению и расширению войны, доказав им воочию, что при вступлении в происходящую в настоящее время войну они автоматически будут иметь против себя прежде всего эти три великие державы.

4. Между договаривающимися державами с самого начала переговоров существовало полное единомыслие в том, что их союз никоим образом не затронет отношений, которые каждая из них имеет с Советским Союзом. Для того, чтобы на этот счет и вовсе устранить всякие сомнения, в договор включена особая статья, говорящая о том, что политический статус, существующий между каждой из трех договаривающихся держав и Советским Союзом, этим договором не затрагивается. Это постановление означает, что не только договоры, заключенные этими тремя державами с Советским Союзом, в частности германо-советские договоры, подписанные осенью 1939 года, в полном объеме сохраняют свою силу, но что это вообще относится и к совокупности их политических отношений с Советским Союзом.

5. Следует думать, что договор окажет укрощающее влияние на поджигателей войны в демократических странах, что он будет противодействовать дальнейшему расширению настоящей войны и в этом смысле, может быть, послужит восстановлению всеобщего мира».

Правка, внесенная в первоначальный текст (кем?! когда?! почему?!), устраняла из него все прямые указания на то, что пакт имеет какое-то отношение к Соединенным Штатам. Ранее в первом, втором и пятом пунктах говорилось о «поджигателях войны» конкретно в «Америке», а не в неких «демократических странах», в третьем — об отсутствии у пакта «наступательных целей» не вообще, а «против Америки», и о вразумлении элементов, «настаивающих на вступлении Америки в войну». Послевоенная «трофейная» публикация германских документов содержит оба варианта с указанием, что Молотову был вручен измененный текст, но без каких-либо объяснений. Принять такое ответственное решение мог только сам рейхсминистр (уж точно не поверенный в делах!), хотя документально это не подтверждается. Некоторый свет может пролить разговор Вайцзеккера с Шкварцевым 28 сентября. Статс-секретарь повторил полпреду основное содержание послания Риббентропа (министр в это время болел), сделав в своей записи примечательную оговорку: «В беседе я ограничился инструкциями, телеграфированными в Москву 25 сентября. Вместо того, чтобы называть Америку в качестве державы, на которую этот пакт направлен, я использовал более общие определения, сказав, что предупреждение адресовано демократическим странам»4. Полагаю, здесь не было никакой «самодеятельности». Впрочем, в день подписания договора заведующий отделом печати МИД Шмидт на пресс-конференции в Берлине прямо сказал, что «пакт является предупреждением тем поджигателям войны, которые имеются в США».

В заключение разговора Типпельскирх сообщил, что в ближайшее время Риббентроп обратится с личным письмом к Сталину, чтобы «откровенно и конфиденциально изложить германскую точку зрения на нынешнюю политическую ситуацию» (цит. по сборнику «СССР—Германия»; в тексте, врученном Молотову, фраза звучит немного комично: «искренне и с полной доверчивостью»).

Молотов «выслушал сообщение очень внимательно» и поблагодарил поверенного. Однако советская запись их беседы совершенно ясно показывает, что нарком был недоволен (толки об этом сразу же начали циркулировать среди иностранных дипломатов). Уже при встрече с Шуленбургом 31 августа он не скрывал своего (стало быть, и Сталина) недовольства по поводу Венского арбитража, удовлетворившего территориальные претензии Венгрии к Румынии, что не было согласовано с Москвой. Заметив, что «в сообщениях печати о третейском решении в Вене сказано больше, чем в информации Германского правительства», Молотов заявил, что Германия нарушила статью 3 пакта о ненападении, предполагавшую консультации сторон о вопросах, затрагивающих их общие интересы. В Берлине попытались отговориться, что «после разрешения вопроса о Бессарабии у СССР и Германии в отношении Румынии и Венгрии нет общих интересов с точки зрения Московского договора о ненападении», но Сталина это, разумеется, не удовлетворило. Сентябрьские разговоры Молотова с Шуленбургом свидетельствуют об усилении напряженности в двусторонних отношениях. Обеспокоенный посол запросился в Берлин, чтобы получить дополнительные указания, а заодно попытаться смягчить ситуацию. Поэтому о заключении Тройственного пакта наркома информировал Типпельскирх.

Молотов несколько раз настойчиво повторил, что «если бы Советский Союз заключил подобный договор, то Советское правительство проинформировало бы об этом Германское правительство», и «выразил пожелание ознакомиться с текстом самого договора и дополнительными секретными статьями его, если таковые имеются». «Желательно предварительно ознакомиться с текстом договора, — добавил он, — так как при этом возможно еще внести свои поправки». Последнее в планы Германии не входило, хотя, как видно из истории токийских переговоров, причиной несвоевременного информирования московского союзника (Молотов четко выстраивал беседу с Типпельскирхом именно как с представителем союзной страны) был не злой умысел Германии, а бесконечные проволочки, до самого конца ставившие под сомнение успех всего предприятия. Какие уж тут поправки...

Официальный комментарий «Правды» о заключении Тройственного пакта, появившийся только 30 сентября, был подчеркнуто кратким и ограничивался пересказом его содержания. «Пакт не является для Советского Союза чем-либо особенно неожиданным... — говорилось в нем, — потому что советское правительство было информировано германским правительством о предстоящем заключении тройственного пакта еще до его опубликования». Типпельскирх сообщил Молотову немного нового, потому что до него это сделал Зорге.

13 октября Риббентроп написал Сталину пространное письмо, которое было немедленно передано в Москву. Однако перевод (текст, подготовленный в германском посольстве, до сих пор не опубликован) был вручен только четыре дня спустя, причем не Сталину, а Молотову, что вызвало гнев рейхсминистра. Шуленбург оправдывал задержку необходимостью безупречного перевода «длинного и важного послания», а невручение его лично адресату тем, что Сталин не встречается с послами, а Молотов — «ближайшее доверенное лицо Сталина, и нам придется в будущем иметь с ним дело по всем крупнейшим политическим вопросам». Вот это письмо с некоторыми сокращениями (перевод Ю. Фельштинского):

«Дорогой господин Сталин!

Более года назад по Вашему и Фюрера решению были пересмотрены и поставлены на абсолютно новую основу отношения между Германией и Советской Россией. Я полагаю, что это решение найти общий язык принесло выгоду обеим сторонам — начиная с признания того, что наши жизненные пространства могут соседствовать без претензий друг к другу, и кончая практическим разграничением сфер влияния, что привело к германо-советскому Пакту о дружбе и границе. Я убежден, что последовательное продолжение политики добрососедских отношений и дальнейшее укрепление политического и экономического сотрудничества будут способствовать в будущем все большим и большим выгодам двух великих народов. Германия, по крайней мере, готова и полна решимости работать в этом направлении.

Мне кажется, что, учитывая эти цели, прямой контакт между ответственными деятелями обеих стран крайне важен. Я уверен, что личный контакт не по дипломатическим каналам для авторитарных режимов таких, как наши, время от времени необходим. Поэтому сегодня мне хотелось бы сделать беглый обзор событий, происшедших со времени моего последнего визита в Москву. В связи с исторической важностью этих событий и в продолжение нашего обмена мнениями, имевшего место в последний год, я хотел бы сделать для Вас и обзор политики, проводимой Германией в этот период.

После окончания польской кампании мы заметили (и это было подтверждено многочисленными сообщениями, полученными зимой), что Англия, верная своей традиционной политике, строит всю свою военную стратегию в расчете на расширение войны. Предпринятая в 1939 году попытка втянуть Советский Союз в военную коалицию против Германии уже приоткрывала эти расчеты. Они <Англия и Франция> были напуганы германо-советским соглашением. Позже аналогичной была позиция Англии и Франции в отношении советско-финского конфликта.

Весной 1940 года эти тайные намерения стали достаточно очевидны. С этого времени британская политика вступила в период активного распространения войны на другие народы Европы... <далее о событиях весны—лета 1940г. в Норвегии, Бельгии, Голландии и Франции>...Что касается теперешних британских правителей, которые объявили войну Германии и таким образом вовлекли британский народ в беду, то даже они сами не могут более скрыть свою традиционную политику и презрение к собственным союзникам. Наоборот, когда судьба отвернулась от них, все их лицемерные торжественные обещания прекратились. Более того, чтобы спасти самих себя, они оклеветали своих прежних союзников, а потом даже открыто противостояли им силой оружия. <Далее о британской политике в отношении режима Виши>...

Враги Германии старались скрыть от всего мира свои мероприятия по расширению войны. Они пытались перед всем миром объявить наши разоблачения этих английских методов расширения войны маневром германской пропаганды. Между тем судьба постаралась, чтобы в руки германской армии, наступающей со скоростью молнии на всех фронтах войны, попали документы огромной важности... Здесь с действительно поразительной доказательностью разоблачается подоплека британской военной политики. Вы поймете, что мы рады возможности открыть миру глаза на беспрецедентную некомпетентность, а также на почти преступную беспечность, с которой теперешние английские руководители, объявив войну Германии, вовлекли в несчастья не только свой собственный народ, но и другие народы Европы. Сверх того, документы, имеющиеся в нашем распоряжении, доказывают, что господа с Темзы не отказываются от нападений и на совершенно нейтральные народы в отместку за то, что те продолжают вести с Германией естественную для них торговлю, несмотря на британские ноты и даже угрозы. Без сомнения, советские нефтяные центры Баку и нефтяной порт Батуми уже в этом году стали бы объектами британского нападения, если бы падение Франции и изгнание британских армий из Европы не сломили бы агрессивного британского духа и не был бы положен конец их активности.

Понимая полную абсурдность продолжения этой войны, Фюрер 19 июля снова предложил Англии мир. Теперь, после отклонения этого последнего предложения, Германия намерена вести войну против Англии и ее империи до окончательного разгрома Британии. Эта борьба идет уже сейчас и закончится лишь тогда, когда враг будет уничтожен в военном отношении или когда будут устранены силы, ответственные за войну5 . Когда точно это случится — значения не имеет. Потому что в одном можно быть уверенным: война как таковая в любом случае нами уже выиграна. Вопрос лишь в том, сколько пройдет времени до того момента, когда Англия, в результате наших операций, признается в окончательном поражении.

На этой последней фазе войны, защищаясь от каких-либо действий, которые Англия в своем отчаянном положении все еще может предпринять, Ось, в виде естественной меры предосторожности, была вынуждена надежно защитить свои военные и стратегические позиции в Европе, а также свои политические и дипломатические позиции во всем мире... <далее о германской политике и военном присутствии в Румынии>

После принятия мер по охране позиций Оси в Европе основной интерес Имперского правительства и Итальянского правительства сосредоточился в последние несколько недель на предотвращении распространения военных действий за пределы Европы и превращения их в мировой пожар. Так как надежды англичан найти себе союзников в Европе поблекли, английское правительство усилило поддержку тех кругов заокеанских демократий, которые стремятся к вступлению в войну против Германии и Италии на стороне Англии. Их интересы, в противоречии с интересами народов, столь же жаждущих Нового порядка в мире, как и конца окостеневших демократий, — эти их интересы грозят превратить европейскую войну в мировой пожар. Это особенно относится к Японии. Поэтому некоторое время назад по приказу Фюрера я послал в Токио эмиссара <Штамера> для выяснения в неофициальном порядке, не могут ли наши общие интересы быть выражены в форме пакта, направленного против дальнейшего распространения войны на другие народы. Последовавший вскоре обмен мнениями привел Берлин, Рим и Токио к полному единодушию в том смысле, что в интересах скорейшего восстановления мира должно быть предотвращено какое-либо дальнейшее распространение войны и что лучшим средством противодействовать международной клике поджигателей войны будет военный союз Трех Держав. Таким образом, вопреки всем интригам Британии, Берлинский договор был заключен с удивительной быстротой, о чем я и уведомил Вас через посольство за день до его подписания, как только было достигнуто окончательное согласие. Я уверен, что заключение этого договора ускорит падение теперешних британских правителей, которые одни не хотят заключения мира, и что договор, таким образом, послужит интересам всех народов.

Что касается вопроса о позиции трех участников этого союза в отношении Советской России, то мне хотелось бы сказать сразу, что с самого начала обмена мнениями все Три Державы в одинаковой степени придерживались того мнения, что этот пакт ни в коем случае не нацелен против Советского Союза, что, напротив, дружеские отношения Трех Держав и их договоры с СССР ни в коем случае не должны быть этим соглашением затронуты. Эта точка зрения, кстати говоря, нашла свое формальное выражение в тексте Берлинского договора. Что касается Германии, то заключение этого пакта является логическим результатом ее внешнеполитической линии, которой Имперское правительство придерживалось давно и согласно которой как дружеское германо-японское сотрудничество, так и дружеское германо-советское сотрудничество мирно сосуществуют. Дружеские отношения между Германией и Советской Россией, так же как и дружеские отношения между Советской Россией и Японией и дружеские отношения между державами Оси и Японией являются логическими составными частями естественной политической коалиции, которая крайне выгодна всем заинтересованным державам. Как Вы помните, я во время моего первого визита в Москву совершенно откровенно обсуждал с Вами схожие идеи, и тогда же я предложил свои добрые услуги для урегулирования советско-японских расхождений. С тех пор я продолжаю работать в этом направлении, и я был бы рад, если бы обоюдное желание достичь взаимопонимания — а со стороны Японии оно все более очевидно — получило бы логическое завершение.

В заключение я хотел бы заявить, в полном соответствии с мнением Фюрера, что историческая задача Четырех Держав заключается в том, чтобы согласовать свои долгосрочные политические цели и, разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов <выделено в оригинале>.

Мы были бы рады, если б господин Молотов нанес нам в Берлин визит для дальнейшего выяснения вопросов, имеющих решающее значение для будущего наших народов, и для обсуждения их в конкретной форме. От имени Имперского правительства я хотел бы сделать ему самое сердечное приглашение. После двух моих визитов в Москву мне лично было бы особенно приятно увидеть господина Молотова в Берлине. Его визит, кроме того, предоставит Фюреру возможность лично высказать господину Молотову свои взгляды на будущий характер отношений между нашими странами. По возвращении господин Молотов сможет подробно изложить Вам цели и намерения Фюрера. Если затем, как я с уверенностью ожидаю, мне придется поработать над согласованием нашей общей политики, я буду счастлив снова лично прибыть в Москву, чтобы совместно с Вами, мой дорогой господин Сталин, подвести итог обмену мнениями и обсудить, возможно— вместе с представителями Японии и Италии, основы политики, которая сможет всем нам принести практические <выделено в оригинале> выгоды.

С наилучшими пожеланиями, преданный Вам Риббентроп».

Г. Городецкий точно охарактеризовал драматическую ситуацию, в которой оказался рейхсминистр: «Ни Риббентропу, ни министерству не было известно о шедших полным ходом военных приготовлениях Германии, не говоря уже о директивах по плану «Барбаросса»... Пакт с Россией, заключенный в августе 1939 г., стал для Риббентропа его наивысшим дипломатическим успехом. Теперь он надеялся вознестись на такую же высоту вновь, введя Россию в Тройственный пакт и переключив ее устремления к югу, против Британской империи. Этих взглядов Риббентроп придерживался вплоть до ранней весны 1941 г., то с возраставшим, то с уменьшавшимся упорством... Непрекращающиеся обращения Риббентропа, его вмешательство лишь усилили скрытность Гитлера, и он стал обманывать Риббентропа, заставив того поверить в возможность компромисса». В тюремной камере бывший рейхсминистр вспоминал: «В течение зимы и весны 1941 г. при всех моих докладах по русскому вопросу Адольф Гитлер постоянно занимал все более отрицательную позицию... У меня уже тогда было такое чувство, что в своей русской политике я одинок».

И на этот раз вождь оперативно принял решение. 19 октября Молотов известил Шуленбурга, что приглашение принято, а письменный ответ будет дан 21 октября. Письмо Сталина, врученное наркомом послу в указанный срок, было недвусмысленным, кратким и деловым:

«Многоуважаемый господин Риббентроп!

Ваше письмо получил. Искренне благодарю Вас за доверие, так же как за поучительный анализ последних событий, данный в Вашем письме.

Я согласен с Вами, что вполне возможно дальнейшее улучшение отношений между нашими государствами, опирающееся на прочную базу разграничения своих отношений на длительный срок.

В.М. Молотов считает, что он у Вас в долгу и обязан дать Вам ответный визит в Берлине. Стало быть, В.М. Молотов принимает Ваше приглашение. Остается договориться о дне приезда в Берлин. В.М. Молотов считает наиболее удобным для него сроком 10—12 ноября. Если он устраивает также Германское правительство, вопрос можно считать исчерпанным.

Я приветствую выраженное Вами желание вновь посетить Москву, чтобы продолжить начатый в прошлом году обмен мнениями по вопросам, интересующим наши страны, и надеюсь, что это будет осуществлено после поездки Молотова в Берлин.

Что касается совместного обсуждения некоторых вопросов с участием представителей Японии и Италии, то, не возражая в принципе против такой идеи, мне кажется, что этот вопрос следовало бы подвергнуть предварительному обсуждению.

С глубоким уважением, готовый к услугам И. Сталин».

0

3

продолжение

Сталин: торг уместен

Берлинский визит Молотова 12—14 ноября 1940 г., как и пакты 1939 г., долгое время оставался запретной темой для отечественных историков. Теперь нам доступны не только германские, но и советские документы, по которым можно составить достаточно полную и объективную картину происходившего.

Молотов ехал в Германию, готовый к конкретному деловому разговору, о чем свидетельствуют его записи «Некоторые директивы к берлинской поездке», сделанные «для памяти» по указаниям Сталина, если не непосредственно под его диктовку. «Цель поездки» раскрыта в них таким образом (для удобства читателя раскрываю без дополнительных обозначений сокращения, расшифровка которых не вызывает сомнений; курсивом выделено подчеркнутое Молотовым):

«а) Разузнать действительные намерения Германии и всех участников Пакта 3-х (Германия, Италия, Япония) в осуществлении плана создания «Новой Европы», а также «Великого Восточно-Азиатского Пространства»; границы «Новой Европы» и «Восточно-Азиатского Пространства»; характер государственной структуры и отношения отдельных европейских государств в «Новой Европе» и в «Восточной Азии»; этапы и сроки осуществления этих планов и, по крайней мере, ближайшие из них; перспективы присоединения других стран к Пакту 3-х; место СССР в этих планах в данный момент и в дальнейшем.

б) Подготовить первоначальную наметку сферы интересов СССР в Европе, а также в Ближней и Средней Азии, прощупав возможность соглашения об этом с Германией (а также с Италией), но не заключать какого-либо соглашения с Германией и Италией на данной стадии переговоров, имея в виду продолжение этих переговоров в Москве, куда должен приехать Риббентроп в ближайшее время».

Относительно намерений Германии и ее союзников сомнений у Сталина и Молотова не было — Советской России предлагался политический, а возможно, и военный союз. При наличии изрядно обескровленной, но полностью сохранившей колониальную империю и лояльность доминионов Великобритании и совершенно не затронутых войной Соединенных Штатов это было рискованное предложение, принимать которое стоило только при наличии значительных выгод и гарантий собственной безопасности. Далее по пунктам шли требования и вопросы, свидетельствовавшие о серьезности подхода к проблеме.

Финляндию, Дунай (в части Морского Дуная) и Болгарию предлагалось признать сферой влияния СССР; «вопросы» о Турции, Румынии, Венгрии и Иране решать с участием Москвы; обеспечить свободный проход советских судов через Балтику и работу угольной концессии на Шпицбергене. Вождя интересовали планы «оси» в Греции, Югославии и Швеции, границы «Великого Восточно-Азиатского Пространства» и судьба Польши — остаются ли в силе прежние соглашения. «Относительно Китая в секретном протоколе, в качестве одного из пунктов этого протокола; сказать о необходимости добиваться почетного мира для Китая (ЧанКайши), в чем СССР, может быть, с участием Германии и Италии, готов взять на себя посредничество, причем мы не возражаем, чтобы Индонезия была признана сферой влияния Японии (Маньчжоу-го остается за Японией)». Требования решительные, но с геополитической точки зрения вполне разумные — достаточно взглянуть на карту. Истолковать эти инструкции можно только одним образом: это приглашение к деловому, конкретному, партнерскому разговору.

Молотову предстояло спрашивать и слушать. По некоторым позициям (отношения СССР с Турцией, Англией и США) предлагалось говорить только, «если спросят». Козырные карты: «Транзит Германия—Япония — наша могучая позиция, что надо иметь в виду»; «На возможный вопрос о наших отношениях с США ответить, что США также спрашивают нас: не можем ли мы оказать поддержку Турции и Ирану в случае возникновения опасности для них <т.е. поучаствовать в акции по предотвращению их оккупации странами «оси»>»; «Об экономических делах — в случае удовлетворительного хода переговоров — о хлебе».

Предписывая не заключать во время визита никакого соглашения, Сталин, очевидно, решил еще раз сыграть в свою любимую игру на выжидание, но от перспектив союза не отказывался, поскольку о последующем, притом скором, визите Риббентропа в Москву говорится как о решенном деле. Л.А. Безыменский резонно заметил: «Этот ход значительно облегчал задачу Молотова, поскольку любые предварительные договоренности можно было бы уточнить (или отменить) на следующем этапе, участником и хозяином которого, естественно, должен был стать сам Сталин. В своих воспоминаниях дипломат В.М. Бережков, который как переводчик присутствовал в Берлине под фамилией Богданов, счел нужным обратить особое внимание на то, что Сталин хотел увенчать своим присутствием заключительный этап оформления новой стадии советско-германских отношений».

Чтобы визит в любом случае показался результативным и не разочаровал хозяев, предполагалось следующее:

«Предложить сделать мирную акцию в виде открытой декларации 4-х держав (если выяснится благоприятный ход основных переговоров: Болгария, Турция и др.) на условиях сохранения Великобританской Империи (без подмандатных территорий) со всеми теми владениями, которыми Англия теперь владеет, и при условии невмешательства в дела Европы и немедленного ухода из Гибралтара и Египта, а также с обязательством немедленного возврата Германии ее прежних колоний и немедленного предоставления Индии прав доминиона».

Проект декларации содержал несколько интересных политических ходов. Он был подчеркнуто мягок к Великобритании (ведь две державы из четырех— СССР и Япония — с ней не воевали), не покушаясь на ее колониальную империю, но лишь продолжая «пересмотр» решений Версаля, начатый... в Мюнхене при участии британского же правительства. Именно этим легко было мотивировать требования возврата германских колоний и отказа от подмандатных территорий. Пункт о предоставлении Индии прав доминиона был вычеркнут Молотовым, когда по приезде в Берлин он получил телеграмму Сталина (переданную через Вышинского и Шкварцева): «Мотивы: мы боимся, что контрагенты могут воспринять пункт об Индии как каверзу, имеющую целью разжечь войну». Египет предназначался Италии, Гибралтар — «первое звено той грандиозной цепи, которой англичане опоясали с юга Европу и Азию... начало скелета Британской империи» — Испании, которая за присоединение к военным усилиям «оси» требовала в придачу все Французское Марокко, Танжер и «исправление границ» в Испанской Гвинее. Декларация соответствовала заявлениям Гитлера, что он не имеет намерения разрушать Британскую империю, а только хочет избавить Европу от ее влияния. Формально она создавала поле для мирных переговоров, причем инициаторами выступали те, кого половина земного шара клеймила как «агрессоров» (СССР был в декабре 1939 г. исключен из Лиги Наций за агрессию против Финляндии). Отказ Черчилля прогнозировался заранее. Однако декларация не только позволяла ее инициаторам «сохранить лицо». В ней было потенциально заложено еще несколько «мин», опасных для атлантистского блока.

С одной стороны, она должна была сыграть на руку американским «изоляционистам»: более девяноста процентов населения США были против участия их страны в любой войне за пределами Американского континента. Рузвельт, как Вудро Вильсон в 1916 г., был переизбран на пост президента осенью 1940 г. именно под лозунгами неучастия в войне.

Германия, а затем и Япония с середины 1930-х годов стремились привлечь на свою сторону силы индийского национально-освободительного движения, группировавшиеся вокруг Субхаса Чандра Боса, лидера (нетаджи) радикального крыла Индийского национального конгресса. В январе 1941 г. Бос бежал из Калькутты, где находился под домашним арестом, в Афганистан, откуда проехал (с итальянским паспортом) в Германию через СССР, с ведома Сталина и Молотова. К сожалению, «советский эпизод» его биографии до сих пор окутан мраком; известно только, что 31 марта он прибыл в Москву, куда ехал поездом, провел одну ночь в германском посольстве, а затем вылетел на самолете в Берлин. Надеюсь, когда-нибудь мы узнаем подробности этой интригующей истории...

«Тотальному политику» надо было как-то совместить решение вступить в непопулярную войну (то, что такое решение было принято, ныне уже совершенно очевидно) с желанием победить на выборах. Так появились знаменитые слова, придуманные в ближайшем окружении Рузвельта (Г. Гопкинс, Р. Шервуд и С. Розенман) и произнесенные в Бостоне в ходе предвыборной кампании: «Обращаясь к вам, матери и отцы, заверяю вас. Я уже говорил это раньше, но скажу снова, снова и снова: Ваши дети не будут посланы ни на какие иностранные войны». Дж. Кроукер заметил, что употребленное президентом выражение «foreign wars» было понято абсолютным большинством американцев как «войны за границей», но его можно истолковать и как «чужие (посторонние) войны». «В такой интерпретации ни одна война не может быть чужой, где бы она ни шла, если Соединенные Штаты имеют к ней отношение. Таким образом, важнейший вопрос, вступит ли страна в войну сама или нападение на нее будет спровоцировано, был полностью обойден. Сообразительные словоплеты из президентского вагона знали, что на самом деле он ничего не пообещал».

С другой стороны, на фоне успешного развертывания военных действий против Великобритании, подобная декларация могла подтолкнуть если не народное (кто собирался спрашивать у народа?!), то верхушечное недовольство политикой Черчилля, который никак не мог выиграть войну, начатую Чемберленом, и в то же время упорно отвергал все германские мирные предложения. Лозунг «Мир сейчас!» («Peace now!») потерял еще не всю привлекательность, хотя его сторонников вроде Мосли или Рэмси Черчилль, придя к власти, поспешил упрятать в тюрьму без суда и следствия. Пацифистски настроенный лорд Тэвисток еще в январе пытался связаться с Берлином через германскую миссию в Дублине (с первого до последнего дня войны в Европе Ирландия оставалась нейтральной), но после того, как информация попала в прессу, обе стороны поспешили дезавуировать эти инициативы. С призывом к миру неожиданно выступил престарелый Ллойд Джордж, которого некоторые рассматривали даже как альтернативу Черчиллю на посту главы правительства. Однако «британский бульдог» был непреклонен. 3 июля Майский, один из последних столпов атлантизма в НКИД, телеграфировал в Москву о встрече с «железным Уинстоном»: «Он категорически и со всей решительностью опроверг слухи о возможности мирных переговоров. Если в Англии даже есть отдельные лица или группы, носящиеся с мыслью о гнилом компромиссе с Германией (я перед тем задал вопрос Черчиллю, нет ли в стране таких лиц и групп), то правительство и парламент по этому пути не пойдут. Правительство совершенно единодушно в решимости вести войну до конца. Судьба Парижа не может постигнуть Лондон. Лондон будет защищаться всеми средствами, имеющимися в распоряжении правительства и населения. И то же самое будет со всяким другим городом, со всякой другой местностью на Британских островах». В таком же духе выдержаны и все прочие телеграммы Майского. Силы, стремившиеся вбить клин в формирующийся «континентальный блок», едва ли могли мечтать о лучшем союзнике.

Всерьез о высадке десанта на Британские острова Гитлер не думал, и Черчилль из сообщений разведки об этом знал. Однако предпочитал не делиться информацией даже с ближайшим окружением, поэтому многие его сограждане такой возможности не исключали. Еще бы! У ног Гитлера лежала вся Европа, включая рухнувшую, подобно карточному домику, Францию, за его спиной стоял как минимум благожелательно-нейтральный Советский Союз, а потенциально дружественные Британии Соединенные Штаты находились далеко за океаном, причем во власти если не изоляционистских, то как минимум антиинтервенционистских настроений. Положение Великобритании было несравнимо с тем, в каком оказалась Франция на рубеже весны и лета 1940 г., но и Черчиллю могли напомнить фразу, которую Гастон Бержери (в прошлом — зять большевистского наркома Красина, в недалеком будущем петэновский посол в Москве) бросил тогда по адресу Даладье и Рейно: «Люди, которые не смогли ни избежать войны, ни подготовиться к ней, теперь не способны ни остановить, ни выиграть ее». В письме Сталину Риббентроп намекнул на возможность такого поворота событий, когда не слишком удачливого, но неуступчивого Черчилля отправят в отставку (может, и в Тауэр), а новый кабинет примет германский мир. Объективно оценить реальность подобной перспективы автор не берется, но такого побочного эффекта от декларации — напомню, уже не трех, а четырех держав, включая СССР! — вполне можно было ожидать. По крайней мере, левый лейборист Криппс, направленный Черчиллем со специальной миссией в Москву в то же самое время, 9 ноября говорил на обеде у американского посла Штейнгардта, что «если за визитом Молотова последует возрастающее сотрудничество Москвы с Берлином, то нельзя исключать, что влиятельные круги в Великобритании могут начать оказывать давление в пользу сепаратного мира с Германией на антисоветской основе».

Короче говоря, Молотов ехал в Берлин подготовленным к конкретным разговорам, что, повторяю, однозначно свидетельствует о серьезности намерений Москвы. В противном случае его совершенно секретные записи, сделанные для себя и только для себя, а не «для истории», были бы совершенно иными. Как показал визит, запросы Сталина превышали степень компромисса, на который был готов Гитлер, но советский вождь мог сознательно завысить цену, чтобы иметь возможность красиво «уступить» в критический момент. «Сталин и Молотов, — пишет Безыменский, — считали себя диктующими правила игры, какими они были в августе—сентябре 1939 г. И это был их решающий просчет». Однако полностью принять это категорическое утверждение нельзя: документы показывают, что именно Гитлер был не готов к трудному диалогу (а какой диалог с большевиками, да еще в таких условиях, мог быть легким!). Он рассчитывал на действие принципа «все или ничего!» Чем обернулось итоговое «ничего», слишком хорошо известно...

Готовились к визиту и в «Новой Европе». 4 ноября Риббентроп встретился с Чиано, чтобы «сверить часы». Вот интересующая нас часть их беседы в записи итальянского министра:

«Первоочередной проблемой, как по времени, так и по важности, являются отношения России с Осью и с Японией. Хотя работа в этом направлении только началась, г-н фон Риббентроп считает возможным вести переговоры о соглашении между державами Тройственного пакта и Россией после визита Молотова в Берлин, который состоится 11 числа этого месяца. Во время переговоров он <Риббентроп> будет находиться в тесном контакте с итальянским и японским правительствами. Поскольку возможность достижения военного соглашения с Россией исключена, Риббентроп считает, что политический и экономический договор должен быть основан прежде всего на взаимном признании территориальной ситуации <т.е. сфер влияния>, на обязательствах каждой из сторон ни в коем случае не оказывать помощи врагам другой и, наконец, на положении о широкомасштабном сотрудничестве и дружбе. К договору должны быть приложены два секретных протокола... <далее излагается проект, который будет подробно рассмотрен ниже>...Что касается итальянско-русских отношений, Риббентроп признал желательность некоей акции, направленной на то, чтобы сделать их более сердечными, но в ожидании заключения пакта четырех держав попросил нас пока отложить какие-либо шаги в сторону двустороннего соглашения... По его мнению, если не произойдет ничего нового, Московский пакт <вот уже и название появилось!> может быть заключен в течение несколько недель».

Однако этого не случилось.

Гитлер—Молотов: полоса препятствий

Реальных результатов визит Молотова в Берлин не дал. В сложившейся ситуации это было равносильно неудаче. Причем, не личной неудаче наркома, а поражению «евразийского лобби» во всех трех столицах сразу.

Диалог в Берлине оказался куда более сложным и напряженным, чем предполагали обе стороны. Сталин и Молотов думали, что Гитлер и Риббентроп хотят согласия и готовы «торговаться». Риббентроп был готов, Гитлер— нет. Он вообще не привык обсуждать какие-либо варианты, отличные от его собственных. Фюрер был мил и любезен, когда с ним соглашались сразу, — так было с Муссолини или Хорти. Он был гневен, когда с ним не соглашались, — так было с Шушнигом. Он менял гнев на милость, когда гнев производил должное впечатление, — так было с Чемберленом. Он спокойно и величественно принимал покорность — так было с правителями вассальных стран. Он мог демонстрировать уважение к старшим и благородство к побежденным — так было с Петэном в Монтуаре. И неизменно добивался своего — кроме случая с льстивым, но хитрым Франко которым всем был обязан Гитлеру и Муссолини, но так и не помог им в решающий момент. На сей раз все было по-иному. «Представители Германии и Советской России собрались в Берлине для серьезного, профессионального бокса... Так в моем присутствии с Гитлером не разговаривал ни один иностранец», — вспоминал переводчик Шмидт, на сей раз только записывавший переговоры (русским языком он не владел).

Предварительная информация о визите появилась в печати 10 ноября в виде предельно краткого коммюнике. Молотов посетит Берлин, говорилось в нем, «чтобы в рамках дружественных отношений, существующих между обеими странами, путем возобновления личного контакта продолжить и углубить текущий обмен мнениями». Составившая его одна-единственная фраза была предложена Риббентропом, но на протяжении целой недели служила предметом обсуждения, согласования и дипломатической переписки между обеими столицами.

Визит был обставлен с большой пышностью. Советская делегация насчитывала 60 человек, не считая охраны и обслуги. Молотова сопровождали его заместитель, бывший чекист В.Г. Деканозов, нарком черной металлургии И.Ф. Тевосян, заместитель наркома внутренних дел В.Н. Меркулов, заместитель наркома внешней торговли А.Д. Крутиков, заместитель наркома авиационной промышленности знаменитый авиаконструктор А.С. Яковлев, шеф протокола НКИД В.Н. Барков, группа дипломатов и военных экспертов, а также Шуленбург и Шкварцев. Переводить переговоры должны были Павлов и Хильгер.

На границе делегацию ждал спецпоезд германского правительства, но Молотов отказался пересесть в него и продолжал поездку на своем спецпоезде. 12 ноября в 10. 45 утра на вокзале Ангальтер в Берлине кроме Риббентропа его встречали Гиммлер, Кейтель и Лей (Геббельс и Розенберг от этой церемонии уклонились; ждали Геринга, но он не появился). Торжественное исполнение «Интернационала», остававшегося до конца 1943 г. государственным гимном СССР, — наверно, первое в Берлине после прихода нацистов к власти. Когда в МИД обсуждался протокол встречи, Шмидт пошутил, что многие немцы, наверно, будут подпевать, так как еще не забыли слова, — и тут же поймал на себе сердитый взгляд Риббентропа. Но ничего — гимн играл, дипломаты стояли навытяжку, генералы отдавали честь. Министры обошли строй почетного караула, а затем гости отправились в отведенный им бывший кайзеровский дворец Бельвю.

График переговоров был насыщенным. После краткого отдыха Молотов встретился с Риббентропом. Готовя советского гостя к беседе с фюрером, хозяин снова обрисовал ему стратегическую ситуацию, какой ее видели в Берлине (или из Берлина). Его пространный монолог— как известно, фюрер и его министр предпочитали именно такую форму «общения» — сводился к следующему (я использую в основном советские записи, иногда дополняя их германскими).

«Германия уже выиграла войну... Никакое государство в мире не в состоянии изменить положения, создавшегося в результате побед Германии... Мы переживаем начало конца Британской империи. Англия разбита, и когда она признает поражение — это только вопрос времени... Англия имеет одну надежду— помощь США... Вмешательство США и какие-либо новые действия Англии заранее обречены на провал... В Англии, руководимой такими политическими и военными дилетантами, как Черчилль, царит неразбериха... Мы не раздумываем более над тем, как выиграть войну. Мы думаем о том, как скорее кончить успешно выигранную войну. Желание Германии окончить возможно скорее войну привело нас к решению искать друзей, которые хотят препятствовать расширению войны и желают мира». Подводя итог, рейхсминистр поставил на повестку дня вопрос о «совместном рассмотрении того, каким образом державы Тройственного пакта могли достигнуть с Советским Союзом какого-либо соглашения, заявляющего о поддержке Советским Союзом целей Тройственного пакта, как-то: предотвращение эскалации войны и скорейшее установление всеобщего мира». Он также заявил, что окончательное решение всех вопросов остается за Гитлером.

Давая хозяину высказаться, Молотов терпеливо дожидался, когда сможет задать интересующие его вопросы. «Разумеется, у него, Молотова, как у представителя государства, не участвовавшего в подготовке этого <Тройственного> пакта, имеется потребность получить ряд разъяснений по этому вопросу. Пакт говорит о новом порядке в Европе и в великом восточноазиатском пространстве. Желательно, прежде всего, знать границы этих сфер влияния... Что касается предположений о тех или иных акциях, в которых СССР мог бы участвовать вместе с другими державами, — то это заслуживает обсуждения и их следовало бы предварительно обсудить здесь, потом в Москве, о чем было в общей форме договорено при обмене письмами». На конкретные вопросы Риббентроп не ответил, ограничившись разъяснением, что «понятие «великое восточноазиатское пространство» не имеет ничего общего с жизненно важными сферами интересов СССР». Беседа закончилась, и Молотов немедленно телеграфировал Сталину.

Затем нарком встретился с Гитлером, который, по свидетельству Хильгера и Шмидта, приветствовал гостя «на удивление дружелюбно». Фюрер тоже начал с пространного монолога. Молотов периодически выражал согласие (это засвидетельствовано записями обеих сторон) и ждал, когда может вставить хоть слово о том, что его интересовало. Гитлер сразу перешел к глобальным перспективам:

«Тенденцию развития на будущее время очень трудно установить. Вопросы будущих конфликтов зависят от личных факторов, которые являются решающими в политической жизни. Несмотря на это, он хочет попробовать, поскольку это возможно и доступно человеческому разумению, определить на длительный срок будущее наций, чтобы были устранены трения и исключены конфликты. Он думает, что это особенно возможно, когда во главе двух основных наций стоят люди, которые пользуются абсолютным авторитетом и могут решать на долгие сроки вперед. Это имеет место в настоящее время в России и в Германии. Речь идет о двух больших нациях, которые от природы не должны иметь противоречий, если одна нация поймет, что другой требуется обеспечение определенных жизненных интересов, без которых невозможно ее существование. Он уверен, что сегодня в обеих странах такой режим, который не хочет вести войну и которому необходим мир для внутреннего строительства. Поэтому возможно при учете обоюдных интересов — в особенности экономических — найти такое решение, которое оставалось бы в силе на период жизни настоящих руководителей и обеспечило бы на будущее мирную совместную работу.

Тов. Молотов приветствует это заявление рейхсканцлера».

Читая эту запись Павлова и Бережкова-«Богданова», понимаешь, почему она до 1993 г. оставалась под запретом. Гитлер говорил в общем-то совершенно очевидные и вполне «правильные» вещи, но любое согласие главы советской дипломатии с любым высказыванием «преступника номер один» казалось немыслимым, особенно если оно касалось сходства между режимами двух стран...

Гитлер продолжал: «Германия в настоящее время находится в войне, а Советский Союз — нет... После этой войны не только Германия будет иметь большие успехи, но и Россия. Если сейчас оба государства трезво проверят результаты совместной работы за этот год, то они придут к убеждению, что польза была в этом для обоих. Может быть, не каждая страна достигла 100% того, на что надеялась, но в политической жизни приходится довольствоваться и 25%... Эти два народа, если будут действовать совместно, смогут достичь больших успехов. Если же они будут работать друг против друга, то от этого выиграет только кто-то третий.

Тов. Молотов считает это заявление правильным и подчеркивает, что все это подтверждает история».

Советский гость основательно запасся терпением. Произносить красивые фразы, сопровождая их, смотря по ситуации, велеречивой риторикой или жестким сарказмом, он умел не хуже своих собеседников. Но он ждал конкретного разговора. А Гитлер все заливался соловьем на любимую тему — о тотальном поражении Великобритании и послевоенном переустройстве мира:

«Борьба с Англией на 99 пунктов против одного выиграна... В связи с этим желательно подвергнуть новой проверке взаимоотношения с Россией, причем не в отрицательном, а в положительном смысле, и создать их на долгое время... Германия нуждалась в территории <в германской записи, конечно, «жизненное пространство»>, но в результате войны она полностью обеспечена территорией более чем на сто лет. Германии нужны колониальные дополнения, и она их получит в Средней Африке, т.е. в областях, не интересующих СССР... Если будет обоюдное признание будущего развития, то это будет в интересах обоих народов. Это, возможно, потребует много труда и напряжения нервов, но зато в будущем оба народа будут развиваться, не став, однако, одним-единым миром, так как немец никогда не станет русским, а русский — немцем. Наша задача — обеспечить это мирное развитие. Говоря об этом, нужно сразу отметить, что в Азии Германия не имеет никаких интересов. Причины этого в том, что в силу соображений о национальных интересах будущее там остается за Японией... Поскольку же речь идет о Европе, мы должны рассматривать взаимоотношения между Германией и Россией, а также между Италией и Россией в том смысле, чтобы дать каждому выход в свободное море9... Проблемы, которые стоят перед Россией, это Балканы и Черное море. Политически Германия в этих проблемах совершенно не заинтересована, однако она не может допустить того, чтобы, как это было в Салониках в прошлую войну, — там обосновались англичане... Следующий момент — это проблема Америки... США ведут чисто империалистическую политику. США не борются за Англию, а пытаются захватить ее наследство».

Молотов, похоже, почувствовал, что тонет в этом словесном море, а приехал-то он для выяснения конкретных вопросов. Риббентропа он только слушал, понимая, «кто в доме хозяин» (сам был в таком же положении). Гитлера уже надо было спрашивать. Пытаясь перевести разговор «на деловую почву», как сказал бы Ленин, нарком сначала напомнил о соглашениях по поводу Польши, а заодно и Финляндии (ведь ее обещали Советскому Союзу как «сферу интересов»!), а потом задал главный вопрос: «Если говорить о взаимоотношениях на будущее, то нельзя не упомянуть о тройственном пакте... Молотов хотел бы знать, что этот пакт собой представляет, что он означает для Советского Союза».

Ключевые слова были произнесены, и фюрер сразу же заявил, что «предлагает Советскому Союзу участвовать как четвертому партнеру в этом пакте».

Мне кажется, я уже слышу перебивающий меня нетерпеливый голос читателя: «С этого места, пожалуйста, поподробнее!». Извольте.

Я цитировал советскую запись. Германская ограничивается экивоками: «Без содействия Советской России соглашение во всех случаях не может быть достигнуто». И все! Но Молотов явно не ослышался, потому что повторил слова «приглашает участвовать СССР в тройственном пакте в качестве четвертого партнера» в телеграмме, отправленной Сталину сразу же после встречи.

Приглашение было. Был и ответ Молотова на него. Положительный:

«Советский Союз может принять участие в широком соглашении четырех держав, но только как партнер, а не как объект (а между тем только в качестве такого объекта СССР упоминается в тройственном пакте), и готов принять участие в некоторых акциях совместно с Германией, Италией и Японией, но для этого необходимо внести ясность в некоторые вопросы» (советская запись).

«Участие России в Тройственном пакте представляется ему <Молотову> в принципе абсолютно приемлемым при условии, что Россия является партнером, а не объектом. В этом случае он не видит никаких сложностей в деле участия Советского Союза в общих усилиях. Но сначала должны быть более точно определены цели и значение Пакта, особенно в связи с определением великого восточно-азиатского пространства» (германская запись).

Вот два варианта записи одних и тех же слов. Выбирайте любой, какой нравится.

После этих слов Гитлер «явно повеселел», как сказано в записи Павлова и Бережкова. Но... «ввиду возможной воздушной тревоги переговоры были прерваны на этом месте и перенесены на другой день» (это уже Шмидт записывал). Вечером Риббентроп дал ужин в честь Молотова, но Гитлера там не было — как, впрочем, и на всех остальных светских мероприятиях. Первый день прошел во взаимном зондаже. «Наше предварительное обсуждение в Москве, — телеграфировал Молотов Сталину, — правильно осветило вопросы, с которыми я здесь столкнулся. Пока я стараюсь получить информацию и прощупать партнеров. Их ответы в разговоре не всегда ясны и требуют дальнейшего выяснения. Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с СССР о сферах влияния, налицо... О Финляндии пока отмалчиваются, но я заставлю их об этом заговорить». В конце традиционное: «Прошу указаний».

О Финляндии нарком успел на следующее утро переговорить с Шуленбургом, которого к нему послал Риббентроп, «чтобы сберечь время при беседе с фюрером после завтрака сегодня». Молотов четко разъяснил позицию Москвы: «мы удовлетворены мирным договором с Финляндией <от 12 марта>, но дело не может сводиться к договору. Важно, как он выполняется. Мы видим со стороны финляндского правительства двойственность... У нас с ними не будет хороших отношений, пока во главе правительства стоит Таннер. Дело шло, конечно, не о личности Таннера, которого финны убрали, а о линии поведения финского правительства, в которой ничего не изменилось». Нарком хотел подтверждения прошлогодних соглашений. «Т. Молотов полагает, что германское правительство сделает практические выводы и удалит свои войска из Финляндии и прекратит политические демонстрации. Если это было бы сделано, то в позиции Финляндии не было бы двойственности. Если этой двойственности не будет, то отношения с Финляндией будут дружественными и дело пойдет гладко. Причем мы помним, заявил т. Молотов, что Финляндия входит в сферу интересов СССР, и считаем это естественным и обязательным». Согласно телеграмме Сталину, Молотов «предупредил, что в финляндском вопросе Берлин должен внести полную ясность, чтобы он не мешал принятию новых, более крупных совместных решений».

Утром 13 ноября Молотов встретился с Герингом, потом с Гессом. «С Герингом говорили в общих чертах о желательности улучшения и развития экономических отношений, — сообщал Молотов в Москву. — Беседа с Гессом не имела политического значения». Рейхсмаршал — как главком Люфтваффе — сперва рассказывал об успехах германской авиации и лжи британской пропаганды насчет разрушений в Берлине, потом — как ответственный за Четырехлетний план — перешел к торговле и заказам. Записи беседы с Гессом не опубликованы, поэтому приходится довольствоваться краткими воспоминаниями Молотова (в записи Ф. Чуева) и Хильгера: речь шла о политическом устройстве нацистского государства и НСДАП, а также об отношениях между государственным и партийным аппаратом в обеих странах.

Тем временем Сталин направил Молотову целую серию телеграмм по конкретным пунктам переговоров, примирительных по тону и показывающих готовность к диалогу. «Во всем остальном исходи из известных тебе директив, и если результаты дальнейшей беседы покажут, что ты в основном можешь договориться с немцами, а для Москвы останутся окончание и оформление дела, — то тем лучше».

Концовка звучала еще более оптимистически:

«Твое поведение в переговорах считаем правильным».

Следующая встреча Молотова с Гитлером состоялась 13 ноября. На этом основании автор готов безусловно поверить, что тринадцать — число несчастливое. По крайней мере, в Евразии (и для Евразии).

«Главное время с Гитлером ушло на финский вопрос, — суммировал события дня Молотов в телеграмме Сталину. —...Вторым вопросом, вызвавшим настороженность Гитлера, был вопрос о гарантиях Болгарии со стороны СССР на тех же основаниях, как были даны гарантии Румынии со стороны Германии и Италии. Гитлер уклонился от ответа, сказав, что по этому вопросу он должен предварительно запросить мнение Италии».

От договоренностей 1939 г. относительно того, что Финляндия входит в советскую сферу интересов, фюрер не отказывался, но сослался на то, что в праве называется «изменением обстоятельств». «Мы предоставляем русским решать вопросы их отношений с Финляндией, — говорит Гитлер, — но на время войны мы заинтересованы в Финляндии экономически и ни при каких обстоятельствах не откажемся от этих интересов». «Гитлер заявляет, что он просит правительство СССР пойти навстречу Германии так же, как Германия, по его словам, это сделала в случае с Буковиной, Литвой и Бессарабией, где она отказалась от своих крупных интересов и была вынуждена переселить немцев».

Молотов ввязался в торг. «СССР сделал уступку Германии и временно отказался от Южной Буковины, ограничившись Северной Буковиной, но сделал при этом свою оговорку, что СССР надеется, что в свое время Германия учтет заинтересованность Советского Союза в Южной Буковине». «Гитлер заявляет, что Германия и так пошла значительно навстречу тем, что согласилась и вообще на передачу Северной Буковины, т.к. раньше договорились только о Бессарабии». Буковинский вопрос, кстати, сильно озадачил не только Гитлера, но и генералов его Генштаба, видимо, усмотревших в этом опасный для Германии прецедент отхода СССР от ранее достигнутых договоренностей.

Однако тупик был невыгоден обеим сторонам. «Я считаю, — говорил Гитлер, — что наши успехи будут больше, если мы будем стоять спиной к спине и бороться с внешними силами, чем если мы будем стоять друг против друга грудью и будем бороться друг против друга». «Но чтобы наши отношения были прочными, — парировал Молотов, — надо устранить недоразумения второстепенного характера, не имеющие большого значения, но осложняющие их дальнейшее развитие в положительном направлении. Таким вопросом является Финляндия».

Охоты торговаться у Гитлера не было. Какая к черту Финляндия (впрочем, там никель и многое другое, столь нужное во время войны!), когда вот-вот бесхозной окажется вся Британская империя! «Фюрер... хочет создать всемирную коалицию заинтересованных держав, в которую войдут Испания, Франция, Италия, Германия, советская Россия и Япония и которая охватит пространство от Северной Африки до Восточной Азии. Она объединит всех тех, кто хочет получить выгоду за счет обанкротившегося британского хозяйства» (германская запись). Но упрямый, похожий, по словам Шмидта, на школьного учителя математики, Молотов сбивался в конкретику и упорно гнул свое с четко расчисленной логикой. И, возможно, где-то перегнул. Он ведь тоже привык разговаривать с иностранцами с позиции силы...

Беседа продолжалась три с половиной часа, перескакивая от одного больного вопроса к другому. Когда речь зашла о советских гарантиях Болгарии, Гитлер «наивно» поинтересовался, просила ли об этом сама Болгария, добавив, что Румыния Германию просила. Попутно он как бы невзначай заметил, что «желал бы лично встретиться со Сталиным, т.к. это значительно облегчило бы ведение переговоров». «Гитлер сожалеет, что ему до сих пор не удалось встретиться с такой огромной исторической личностью, как Сталин. Тем более, что он думает, что, может быть, и он сам попадет в историю <какая трогательная скромность!>. Он полагает, что Сталин едва ли покинет Москву для приезда в Германию, ему же, Гитлеру, во время войны уехать никак невозможно». В последних словах — явное раздражение, отказ авансом: к примеру, Львов был не намного дальше Монтуара, Хендайе или Бреннера. Встречи двух вождей, несмотря на выраженную Молотовым «надежду, что такая встреча состоится», так и не было, хотя иные любители сенсаций до сих пор уверяют нас в обратном. Но обо всем в свой черед. Скажу только, что в записи Шмидта сюжет о желательности встречи со Сталиным отсутствует.

Молотов явно чувствовал, что дело идет негладко, хотя Гитлер заявил, что «в целом требования России относительно будущего ее положения в мире будут приняты во внимание» (германская запись). Стремясь подсластить пилюлю, нарком добавил: «Что касается советско-японских отношений, то они, хотя и медленно, но улучшаются в последнее время, теперь они, очевидно, должны развиваться быстрее. В этом Германия оказывает СССР свое содействие, и он за это признателен германскому правительству. Нужно найти компромиссный выход из того положения, которое создалось между Китаем и Японией, причем выход, почетный для Китая <т.е. для Чан Кайши — еще бы, столько лет поддерживали и вооружали!>; в этом отношении СССР и Германия могли бы сыграть важную роль. Все это нужно обсудить в дальнейшем, когда приедет в Москву Риббентроп» (кстати, слов о приезде рейхсминистра в Москву в германской записи нет).

Вечером в полпредстве состоялся торжественный прием. Гитлера не было. Были Риббентроп и Гиммлер. «Зная о прибытии Молотова в Берлин, английское командование собрало все наличные силы, чтобы ожесточенным налетом на столицу «третьего рейха» продемонстрировать, что у Британии есть еще порох в пороховницах. Потом Сталин шутя пожурит за это Черчилля: «Зачем вы бомбили моего Вячеслава?..»». Поэтому самые важные разговоры Молотову и Риббентропу пришлось вести в бомбоубежище резиденции рейхсминистра, что не очень вязалось с предложениями хозяина немедленно приступить к дележу «выморочного имущества» Британской империи. «Похвастаться нечем, — подытожил Молотов в итоговой телеграмме Сталину, — но, по крайней мере, выяснил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться».

Однако заинтересованный собеседник все-таки нашелся. Поэтому беседа в бомбоубежище, продолжавшаяся с 21: 45 до полуночи этого злополучного дня, для нас особенно интересна.

0

4

продолжение

Риббентроп: «сырые мысли»

При Гитлере Риббентроп только поддакивал, хотя собственные амбиции у него были. После пакта с Россией Гитлер в восторге назвал его «вторым Бисмарком». Польстил, но рейхсминистр, похоже, поверил.

Чужая душа — потемки: не заглянешь, особенно если человек давно в могиле. Я думаю, что Риббентроп искренне хотел превратить Тройственный пакт в «пакт четырех», сделав из этого триумф германской дипломатии: часть лавров, конечно, фюреру, но главные — ему. Заключение такого пакта было бы несомненным успехом для Рейха, а Гитлер не менее Риббентропа был чувствителен к успехам, пусть даже дипломатическим, а не военным. И рейхсминистр ринулся в бой, держа в кармане проект соглашения, с которым в этот вечер ознакомил Молотова.

В проведении внешней политики — по крайней мере, в общении с иностранными дипломатами и государственными деятелями — Риббентроп едва ли был самостоятельнее Молотова: один все время ссылался на фюрера, другой, более неопределенно и «демократично», на «правительство» или «товарищей», но суть дела от этого не менялась. Поэтому рейхсминистр начал разговор в бомбоубежище с дипломатичной ремарки, что «хотел бы сделать некоторые дополнения и уточнения к тому, что сказал фюрер». Кстати, в германской записи позиция Риббентропа выглядит более независимой: «Имперский Министр иностранных дел начал беседу с заявления, что он хочет воспользоваться случаем и дополнить, а также точнее сформулировать то, что уже было обсуждено ранее. Он хочет изложить господину Молотову свой взгляд на перспективы ведения в будущем Германией и Советским Союзом общей политики сотрудничества и перечислить те вопросы, которые в связи с этим уместно обсудить». О фюрере ни слова, но я почему-то верю, что не переводчик Павлов это придумал, а переводчик Хильгер пропустил...

Скромно претендуя лишь на уточнение и дополнение сказанного в прошлых беседах, рейхсминистр сразу же перешел к самому важному, о чем по-настоящему еще не говорилось, но из-за чего затевался весь сыр-бор. Риббентроп «хотел бы изложить «сырые мысли», как он их себе представляет, т.е. мысли, которые, может быть, в будущем могли бы быть реализованы. Эти мысли заключаются в сотрудничестве между государствами — участниками пакта трех и СССР. Риббентроп думает, что сначала надо найти путь, чтобы совместно в широких чертах установить сферы интересов четырех государств, а затем особо договориться о проблеме Турции <которую страны Оси хотели полностью включить в свою орбиту>. Проблемы разграничения сфер интересов касаются четырех государств, в то время как проблема Турции затрагивает только Германию, Италию и СССР <действительно, какое дело японцам до «Константинополя и проливов»!>. После того как Молотов переговорит со Сталиным и после того как Германия и СССР договорятся по этому комплексу вопросов, министр думает, что Германия и СССР вступят в контакт с Японией и Италией с целью выяснения возможностей приведения их интересов к одной формуле... Если можно будет привести к одному знаменателю интересы этих стран, что Риббентроп считает не невозможным и выгодным для заинтересованных сторон, тогда можно было бы зафиксировать эти оба комплекса в доверительных документах между ними, если СССР разделяет взгляды Германии о воспрепятствовании расширению войны и стоит на точке зрения ее окончания... Я<Риббентроп> представляю себе, что конечной целью... должно быть заключение соглашения между участниками пакта трех с одной стороны и СССР — с другой стороны о сотрудничестве четырех держав в этом смысле. Чтобы рассмотреть эти дела более конкретно, он набросал несколько пунктов, из которых, по его мнению, должно состоять это соглашение. Он хотел бы подчеркнуть, что в такой конкретной форме он, Риббентроп, не говорил ни с Японией, ни с Италией12. Он думал, что эти мысли должны быть в первую очередь выяснены между СССР и Германией. Разумеется, в общих чертах он обсудил эти мысли с Японией <когда, где и с кем? — В.М.> и с Италией <то-то! — В.М.>... Он просит переговорить со Сталиным о возможности такого соглашения. Следующим этапом должны быть переговоры с Италией и Японией. Все это будет иметь смысл тогда, когда будет достигнута ясность в этих вопросах».

Послевоенные мемуаристы, германские и иностранные, стремились перещеголять друг друга, изображая Риббентропа самовлюбленным идиотом, не имеющим ни представления о мировой политике (куда, дескать, «торговцу шампанским»), ни оригинальных идей, а только способным произносить бессодержательные, но напыщенные речи. Воля ваша, но, даже сравнивая две записи его беседы с Молотовым, я ничего подобного не вижу. Рейхсминистр здраво и дипломатично изложил свой подход к союзу стран, связанных общими геополитическими интересами.

Примечательное разночтение в германской записи: «Вслед за тем Имперский Министр иностранных дел вступит в переговоры с Италией и Японией, чтобы узнать, как вернее могут быть учтены их интересы при разграничении сфер влияния». Если верить этому варианту, Риббентроп предпочитал лично контролировать всю политику стран Тройственного пакта в отношении СССР, ставя залогом их сотрудничества предварительное достижение согласия между Берлином и Москвой.

Изучив все доступные материалы, автор этих строк уверен, что Риббентроп искренне хотел договориться с Москвой, потому что видел в этом наилучший геополитический и геостратегический вариант для Германии, а также возможность грандиозного триумфа для себя лично. Не стоит сбрасывать со счетов его честолюбие, не меньшее, чем у Черчилля! Именно поэтому, а не из излишней осторожности, он хотел сначала договориться с СССР и лишь потом привлекать к переговорам Италию и Японию. С Молотовым он еще мог поделиться лаврами — но не с Чиано, которого не любил, и не с Мацуока, которого просто не знал.

Но почему самоуверенный и честолюбивый Риббентроп скромно называет тщательно проработанные предложения «сырыми мыслями». И почему их делает он, а не фюрер? Забегая вперед, скажу, что Гитлер в это время уже принял стратегическое и был готов к принятию политического решения о нападении на СССР, о чем его министр иностранных дел не знал. Полагаю, логика Риббентропа была примерно такой. Если предложения будут приняты и соглашение достигнуто, то результатом станет дипломатический — и геополитический — триумф, который Гитлер примет, пусть хотя бы на время. Если же предложения будут отклонены, то исходили они не от Гитлера, который на эту тему ничего конкретного вообще не говорил. Сам же Риббентроп «спасал лицо» оговоркой, что это просто наброски, наметки.

Итак.

Проект

Соглашение между государствами Тройственного пакта: Германией, Италией и Японией, с одной стороны, и Советским Союзом — с другой стороны

Правительства государств Тройственного пакта: Германии, Италии и Японии, с одной стороны, и Правительство СССР — с другой стороны, руководствуясь желанием установить в своих естественных сферах интересов в Европе, Азии и Африке новый, содействующий благосостоянию всех заинтересованных народов порядок и создать твердую и прочную основу для их сотрудничества, направленного на достижение этой цели, согласились в следующем:

Статья 1 Согласно пакту трех держав, Германия, Япония и Италия пришли к соглашению, что нужно воспрепятствовать расширению войны в мировой конфликт и что необходимо совместно работать для установления мира. Они объявили о своем желании привлечь к сотрудничеству с ними другие народы в других частях мира, поскольку эти народы согласны дать своим стремлениям то же направление. СССР заявляет о своей солидарности с этими целеустремлениями и решил со своей стороны политически сотрудничать с участниками пакта трех.

Статья 2. Германия, Италия, Япония и Советский Союз обязуются уважать сферы своих взаимных интересов. Постольку, поскольку сферы этих интересов соприкасаются, они будут в дружественном духе договариваться по всем возникающим из этого факта вопросам. Германия, Италия и Япония со своей стороны заявляют, что они признают настоящие границы Советского Союза и что они будут их уважать.

Статья 3. Германия, Италия, Япония и Советский Союз обязуются не присоединяться ни к каким группировкам государств и не поддерживать группировок, направленных против одной из них. Четыре державы будут всячески поддерживать друг друга в экономическом отношении и будут дополнять и расширять существующие между ними соглашения.

Статья 4. Это Соглашение вступает в силу с момента подписания и действует в течение 10 лет. Правительства четырех держав заблаговременно, до истечения этого срока, договорятся по вопросу продления этого Соглашения.

Учинено в четырех оригиналах на немецком, итальянском, японском и русском языках.

Москва... 1940 г.

Проект

Секретный протокол № 1

В связи с подписанием сегодня Соглашения, заключенного между ними, представители Германии, Италии, Японии и Советского Союза констатируют следующее:

1) Германия заявляет, что без учета тех территориальных ревизий, которые произойдут в Европе при заключении мира, центр тяжести ее территориальных аспираций лежит в Средней Африке.

2) Италия заявляет, что без учета тех территориальных ревизий, которые произойдут в Европе при заключении мира, центр тяжести ее территориальных аспираций лежит в Северной и Северо-Восточной Африке.

3) Япония заявляет, что центр тяжести ее территориальных аспираций лежит в восточно-азиатском пространстве к югу от Японских островов.

4) Советский Союз заявляет, что центр тяжести его территориальных аспираций лежит к югу от территории Советского Союза в направлении Индийского океана.

Четыре державы заявляют, что, сохраняя за собой право регулировать отдельные вопросы, они будут взаимно уважать территориальные аспирации друг друга и не будут создавать препятствий к их осуществлению

Москва... 1940 г.

Проект

Секретный протокол № 2

для подписания между

Германией, Италией и Советским Союзом

По случаю подписания сегодня Соглашения между Германией, Италией, Японией и Советским Союзом представители Германии, Италии и Советского Союза констатируют следующее:

1) Германия, Италия и Советский Союз согласились во взглядах, что в их общих интересах освободить Турцию от взятых ею ранее международных обязательств и постепенно привлечь ее к политическому сотрудничеству с ними. Они заявляют, что будут совместно преследовать эту цель путем тесных контактов в соответствии с общим планом действий, который будет определен в будущем.

2) Германия, Италия и Советский Союз заявляют о своем согласии совместно в надлежащее время заключить с Турцией соглашение, в котором три державы признают границы Турции.

3) Германия, Италия и Советский Союз будут совместно работать над заменой ныне действующего статута Монтре13 о проливах другим статутом. По этому статуту Советскому Союзу будут предоставлены права неограниченного прохода в любое время его военного флота через проливы, в то время как все другие державы, за исключением черноморских, Германии и Италии, должны в основном отказаться от права прохода своих военных судов через проливы. При этом само собой разумеется, что проход через проливы остается свободным для всех торговых судов.

Москва... 1940 г. (28)

Вот что так много лет скрывали от российского читателя, хотя на Западе это знали уже с конца сороковых.

Написанные тексты «сырых мыслей» Риббентроп Молотову не передал, но продиктовал их переводчику, — вероятно, желая таким образом подчеркнуть их «неофициальность». Затем начался диалог, который с Гитлером так и не получился. Молотов посетовал на неуступчивость и медлительность Японии, исключительно от которой, дескать, зависит прогресс советско-японских отношений. Перейдя к больному вопросу о Босфоре и Дарданеллах, он заметил, что «Германия не является черноморской державой» и что «для нее проливы имеют не второе <как сказал Риббентроп>, а, пожалуй, десятое значение», добавив: «для Италии, тоже нечерноморской державы, проливы имеют, может быть, пятое значение» (в германской записи это разъяснение отсутствует). Риббентроп возразил, что Италия как средиземноморская держава в проливах заинтересована. Молотов парировал: «Из Черного моря Италии никто и никогда не угрожал и никогда никто не будет угрожать». Замечу, что положение России и Италии в этом отношении было несколько похожим: Гибралтар так же «запирал» выход из Средиземного моря в Атлантический океан, как Босфор и Дарданеллы, находившиеся у Турции (вопрос заключался в том, кто будет контролировать их на самом деле), «запирали» выход из Черного моря в Средиземное.

По итогам конференции в швейцарском городе Монтре (22 июня — 21 июля 1936 г.), в которой принимали участие СССР, Великобритания, Австралия, Франция, Турция, Болгария, Греция, Румыния, Югославия, Япония, 20 июля была подписана конвенция о режиме Черноморских проливов, согласно которой в военное время запрещался проход через них военных кораблей всех воюющих держав.

Разговор логично перешел к Болгарии, которую Сталин и Молотов хотели видеть исключительно советской сферой влияния и которую собирались «гарантировать» (вплоть до ввода войск), подобно тому, как Гитлер поступил с Румынией. Основной узел противоречий обозначился именно здесь. Куда больше Финляндии и вопросов свободы судоходства в Балтийском море, о которых также шла речь, Гитлера насторожили посягательства на Болгарию и проливы, а значит, и на румынскую нефть.

Риббентроп не хотел углубляться в «мелочи», подвергая опасности красивый, но хрупкий «хрустальный дворец», над возведением которого столько трудился. «Он хотел бы свести сегодняшний разговор к более крупным вопросам, он хотел бы поставить вопрос, готов ли СССР сотрудничать с ними. «По другим вопросам мы можем всегда договориться, если мы на основе наших прошлогодних соглашений расширим наши отношения», — говорит министр. Где лежат интересы Германии и СССР? — это подлежит решению. Нужно найти решение, чтобы наши государства не стояли грудью к груди друг друга, а совместно добивались осуществления своих интересов, чтобы они путем совместной работы реализовали свои стремления, не противореча друг другу. Риббентроп хотел бы получить ответ, готов ли СССР изучить этот вопрос и сотрудничать с тремя державами. Из писем Сталина он вынес впечатление, что СССР склонен к этому. Вопросы, которые касаются Германии и СССР, всегда можно решить, важно, чтобы и Германия, и СССР имели общие линии в крупных чертах». Поэтому вопрос о Финляндии он отнес к второстепенным, а о перспективе ориентации территориальных аспираций Москвы в сторону Индийского океана — к первоочередным.

От Молотова ждали конкретного ответа. И Молотов его дал с максимальной конкретностью, какую ему позволял «поводок» сталинской дипломатии: «Теперь к вопросу о совместной работе СССР, Японии, Германии и Италии. Он отвечает на этот вопрос положительно, но надо по этому вопросу договориться. Правильны ли предположения Германии по вопросу о разграничении сфер интересов? Трудно конкретно уже сегодня ответить на этот вопрос, ибо этот вопрос до сих пор Германия не ставила перед СССР и он является для советского правительства новым. Он пока не знает мнения И.В. Сталина и других советских руководителей на этот счет, но ответ СССР вытекает из того, что им уже говорилось. Эти большие вопросы завтрашнего дня, с его точки зрения, не следует отрывать от вопросов сегодняшнего дня. И если их правильно увязать, то будет найдено нужное решение. То, что ему пришлось иметь ряд бесед с министром и с рейхсканцлером, — это большой шаг вперед в деле выяснения важных вопросов. Как дальше пойти по этому пути, Молотов предоставляет решать Риббентропу. Риббентроп уже говорил, чтобы наши послы граф фон дер Шуленбург и т. Шкварцев продолжили в дипломатическом порядке обсуждение этих вопросов. Если сейчас нет необходимости в других методах, то это предложение приемлемо». Таким образом, о скором визите рейхсминистра в Москву речь уже не шла.

Германская запись заканчивается ремаркой, отсутствующей в советском варианте: «Вслед за тем господин Молотов сердечно попрощался с Имперским Министром иностранных дел, подчеркивая, что не сожалеет о воздушном налете, так как благодаря ему он имел такую исчерпывающую беседу с Имперским Министром иностранных дел».

Сразу по возвращении Молотов направил итоговую телеграмму Сталину о том, что «обе беседы не дали желательных результатов». В отношении Гитлера он был прав, в отношении Риббентропа — нет, очевидно, не осознав ни важности его предложений (суть их нарком изложил очень «смазанно»), ни тем более степени риска, на которую пошел собеседник. Утром Молотов со свитой отбыл в Москву. Из нотаблей на вокзале его провожал только Риббентроп, что само по себе уже говорило о многом.

Краткое коммюнике по итогам визита, предложенное Сталиным, было принято германской стороной дословно. В нем скупо, но выразительно говорилось: «Обмен мнений протекал в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам, интересующим СССР и Германию». О существующих разногласиях не должны были догадываться ни друзья, ни враги. В том же духе была выдержана циркулярная телеграмма Вайцзеккера во все германские дипломатические миссии за рубежом:

«Беседы между германским и советским правительствами по случаю нахождения в Берлине Молотова велись на базе договоров, заключенных в прошлом году, и завершились окончательным согласием обеих стран твердо и решительно продолжать в будущем политику, начало которой положили эти договоры. Кроме того, беседы послужили целям координации политики Советского Союза и стран Тройственного пакта. Как уже отмечалось в заключительном коммюнике о визите Молотова, обмен мнениями происходил в атмосфере взаимной доверительности и имел своим результатом согласование мнений обеих сторон по всем важнейшим вопросам, интересующим Германию и Советский Союз. Это ясно доказывает, что все предположения относительно мнимого германо-русского конфликта являются плодами фантазии и что все спекуляции врагов об ухудшении доверительных и дружественных германо-русских отношений основаны на самообмане. Дружественный визит Молотова в Берлин вновь продемонстрировал это». Последнюю фразу Риббентроп вписал собственноручно.

Постскриптум. Пострадал от визита только полпред-текстильщик. На обратном пути Молотов телеграфировал Сталину: «Меня сопровождает в Москву Шкварцев, вопрос о работе которого придется обсудить особо». Однако печальную судьбу Астахова он не разделил. По воспоминаниям Бережкова, Молотов в Берлине потребовал от полпреда немедленного политического отчета. «Но его доклад оказался настолько беспомощным, что нарком после десятиминутного разговора предложил ему упаковать чемоданы и возвращаться домой». 20 ноября Молотов проинформировал Шуленбурга об отзыве Шкварцева и запросил агреман на Деканозова, который был дан на следующий же день; новый посол сохранил за собой и пост заместителя наркома. «А Шкварцев, — продолжал Бережков, — вкусив соблазны заграничной жизни и тяготясь текстильной прозой, бомбардировал в годы войны Молотова записками, предлагая использовать «в трудное для Родины время» его «дипломатический опыт». Записки эти, разумеется, летели прямо в корзину». Удивительно только, как нарком раньше не заметил уровня «квалификации» своего назначенца. Это сразу бросается в глаза, если сравнить отчеты Шкварцева и Астахова, что сейчас может сделать любой читатель «Документов внешней политики». Те самые, которые читал и Молотов.

Сталин—Молотов: истинный ответ

Какова была реакция Сталина на предложения из Берлина? Заглянем в ответ, исходящий непосредственно от него, который Молотов передал Шуленбургу вечером 25 ноября:

«СССР согласен принять в основном проект пакта четырех держав об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, изложенный г. Риббентропом в его беседе с В.М. Молотовым в Берлине 13 ноября 1940 года и состоящий из 4-х пунктов при следующих условиях:

1. Если германские войска будут теперь же выведены из Финляндии, представляющей сферу влияния СССР, согласно советско-германскому соглашению 1939 года, причем СССР обязывается обеспечить мирные отношения с Финляндией, а также экономические интересы Германии в Финляндии (вывоз леса, никеля).

2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путем заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, находящейся по своему географическому положению в сфере безопасности черноморских границ СССР, и организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды.

3. Если центром тяжести аспираций СССР будет признан район к югу от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

4. Если Япония откажется от своих концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации.

Сообразно с изложенным должен быть изменен проект протокола к Договору 4-х держав, представленный г-ном Риббентропом, о разграничении сфер влияния в духе определения центра тяжести аспираций СССР на юге от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

Точно так же должен быть изменен изложенный г. Риббентропом проект протокола — Соглашения между Германией, Италией и СССР о Турции в духе обеспечения военной и военно-морской базы СССР у Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды с гарантией 3-х держав независимости и территории Турции в случае, если Турция согласится присоединиться к четырем державам.

В этом протоколе должно быть предусмотрено, что в случае отказа Турции присоединиться к четырем державам Германия, Италия и СССР договариваются выработать и провести в жизнь необходимые военные и дипломатические меры, о чем должно быть заключено специальное соглашение.

Равным образом должны быть приняты: третий секретный протокол между СССР и Германией о Финляндии; четвертый секретный протокол между СССР и Японией об отказе Японии от угольной и нефтяной концессий на Северном Сахалине; пятый секретный протокол между СССР, Германией и Италией с признанием того, что Болгария, ввиду ее географического положения, находится в сфере безопасности черноморских границ СССР, в связи с чем считается политически необходимым заключение пакта о взаимопомощи между СССР и Болгарией, что ни в какой мере не должно затрагивать ни внутреннего режима Болгарии, ни ее суверенитета и независимости».

«Мы надеемся на скорый ответ германского правительства» — так запомнились заключительные слова Молотова переводившему беседу Бережкову (32). Советская сторона отреагировала конкретно и оперативно. Сталин действовал как настоящий представитель Realpolitik, который, предлагая непростые, но продуманные и аргументированные условия (впрочем, насчет баз в проливах он опять перегнул палку), если и не надеялся на их полное и немедленное принятие, то, несомненно, рассчитывал на продолжение диалога.

Казалось бы, все ясно. Гитлер и Риббентроп предложили союз на определенных условиях. Сталин и Молотов его приняли, дополнив свой ответ контр-предложениями. Однако до сих пор не перевелись охотники утверждать, что Сталин от германских предложений отказался (обычно подразумевается: и правильно сделал). Такова была официальная советская линия (я сам попался на эту удочку в своей первой статье об «оси» лет десять назад), но публикация советских документов в первой половине 1990-х годов вопрос исчерпала. Спорить стало больше не о чем.

Тем не менее в 1997 г. В.Я. Сиполс уверенно писал: «Ни Германия, ни Италия, ни Япония не имели в виду заключать военный союз с СССР; напротив, тройственный военный союз был заключен ими, в частности, для совместной войны против СССР. Главное тут все же не в том, что именно предлагали Гитлер и Риббентроп, а зачем они вообще делали такие предложения. А делались они, во-первых, в целях дезинформации СССР о действительных планах Германии в отношении СССР и, во-вторых, в целях осложнения отношений СССР с Англией путем организации «утечки» сведений о переговорах по этим вопросам... На самом же деле никакого соглашения с СССР Гитлер и Риббентроп заключать не собирались. Их предложения о договоре были чистейшей демагогией». Никаких доказательств в поддержку этих, мягко говоря, рискованных утверждений (согласиться можно лишь с тем, что военный союз в Берлине, действительно, не предлагался) автор не приводит, видимо, считая их аксиомой. Спорить с бездоказательными утверждениями, основанными на бессмертном принципе «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», не будем за недостатком времени.

Но утверждая, что Молотов (еще не Сталин!) отверг германские предложения, Сиполс приводит и сенсационное документальное свидетельство:

«Вечером 15 ноября состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором Молотов подробно доложил о переговорах. Присутствовал, в частности, управляющий делами СНК СССР Я.Е. Чадаев. Владея стенографией, он сделал во время заседания подробные записи. Зафиксированные им высказывания Молотова, по существу, совпадают с тем, что содержится в изложенных выше записях переговоров <по тем же источникам, что и у нас, только Сиполс пренебрежительно оценивает советские записи высказываний Гитлера и Риббентропа>. Можно лишь добавить, что излагавшиеся Гитлером и Риббентропом планы определения сфер интересов четырех держав он охарактеризовал на заседании как «сумасбродные». Закончив доклад о ходе переговоров, Молотов сделал выводы: «Итак, встречи с Гитлером и Риббентропом ни к чему не привели... Покидая фашистскую Германию, все мы, члены советской делегации, были убеждены: затеянная по инициативе фашистской стороны встреча явилась лишь показной демонстрацией. Главные события лежат впереди. Сорвав попытку поставить СССР в условия, которые связывали бы нас на международной арене, изолировали бы от Запада и развязали бы действия Германии для заключения перемирия с Англией, наша делегация сделала максимум возможного. Общей для всех членов делегации явилась также уверенность в том, что неизбежность агрессии Германии неимоверно возросла, причем в недалеком будущем. Соответствующие выводы должны сделать из этого и наши Вооруженные Силы». По ходу выступления Молотова Сталин несколько раз подавал реплики. Когда Молотов отметил, что он отклонил германское предложение о сотрудничестве, Сталин заявил: «И правильно!». Далее следует пространная цитата из заключительного слова Сталина о том, что договорам с Гитлером верить нельзя и что, благодаря пакту о ненападении, «мы уже выиграли больше года для подготовки решительной и смертельной борьбы с гитлеризмом».

Можно ли этому верить?

Давайте подумаем вместе.

Л.А. Безыменский уже дал аргументированную критику этого «источника». Во-первых, «сам факт обсуждения <итогов визита> в протоколах Политбюро не отмечен, а дневник посетителей И.В. Сталина <источник точный и надежный> не фиксирует подобного заседания». Во-вторых, Сталин вернулся в Москву только вечером 15 ноября, и возможность проведения заседания в этот день вызывает большие сомнения. В-третьих, «дневник посетителей вообще не фиксирует присутствия Я. Чадаева у Сталина». В-четвертых, «известно, что на заседании Политбюро делать записи вообще не разрешалось». Наконец, главное: даже если такое заседание было — а было оно, видимо, суперзасекреченным, раз нет ни протоколов, ни резолюций, — кто бы пустил на него (да, впрочем, и на обычное заседание Политбюро) никому еще не известного (назначен в этом же году), занимающего малозначительный пост чиновника, обязанности которого никак не связаны с повесткой дня, да еще позволил бы ему делать «подробные записи». И еще: почему Чадаев зафиксировал именно это заседание? Может, впереди другие сенсации того же происхождения?!

В.Я. Сиполса такие сомнения, похоже, не тревожат, потому что ну очень хочется поверить «источнику». У меня это не получается. Не говорю уже, что содержание зафиксированных в нем высказываний Молотова и Сталина полностью противоречит всем остальным документам (включая секретные) по тем же вопросам, а их подлинность сомнений не вызывает. Таким образом, перед нами очевидная фальшивка, составленная задним числом. Авторство Чадаева я не оспариваю, потому что не видел оригинал. Когда и зачем она появилась, не знаю. Да это не так уж и важно.

Есть еще один документ, на который ссылается Сиполс в подтверждение своей трактовки: «совершенно секретная» телеграмма Молотова Майскому от 17 ноября 1940 г. Вот ее полный текст (подчеркиваю слово «полный»):

«Для Вашей ориентировки даю краткую информацию о берлинских беседах:

1. Моя поездка в Берлин имела характер ответного визита на две прошлогодние поездки Риббентропа и произошла по приглашению германского правительства.

2. Вопреки некоторым неправильным сообщениям иностранной печати, берлинские беседы касались главным образом вопросов советско-германских отношений, выполнения заключенных в прошлом году соглашений и выяснения возможностей дальнейшего развития советско-германских отношений. Вопросы о разграничении сфер интересов между СССР, Германией и другими странами, а также вопросы о присоединении к пакту трех держав в Берлине не решались в этих беседах.

3. Никакого договора в Берлине не было подписано и не предполагалось этого делать. Дело в Берлине ограничилось, как это и вытекает из известного коммюнике от 10 ноября, обменом мнениями.

4. В дальнейшем возможно рассмотрение в обычном дипломатическом порядке ряда вопросов, по которым был обмен мнениями в Берлине.

5. Как выяснилось из бесед, немцы хотят прибрать к рукам Турцию под видом гарантий ее безопасности на манер Румынии, а нам хотят смазать губы обещанием пересмотра конвенции в Монтре в нашу пользу, причем предлагают нам помочь им в этом деле. Мы не дали на это согласия, так как считаем, что, во-первых, Турция должна остаться независимой, а, во-вторых, режим в проливах может быть улучшен в результате наших переговоров с Турцией, но не за спиной Турции.

6. Немцы и японцы, как видно, очень хотели бы толкнуть нас в сторону Персидского залива и Индии. Мы отклонили обсуждение этого вопроса, так как считаем такие советы со стороны Германии неуместными».

Два последних пункта, действительно, создают впечатление крайне антигерманской настроенности, в том числе за счет таких недипломатических выражений как «прибрать к рукам», «смазать губы», «толкнуть». Содержание первых четырех пунктов в целом соответствует истине, хотя нарком явно стремился отвлечь внимание от «вопросов о разграничении сфер интересов», которые хоть и не решались, но усиленно обсуждались. Никакого решения пока нет — чего зря разговоры разговаривать. А вот окончание телеграммы — «случай так называемого вранья», как говорил классик.

Первое. Сталин не только согласился на пересмотр конвенции Монтре, но потребовал военных баз в проливах и, более того, предложил прибегнуть к совместному политическому и даже военному давлению на Турцию, если та заартачится. С беспокойством о сохранении ее независимости это как-то не вяжется. Второе. Сталин не только согласился рассматривать вопрос о «южном» направлении советской экспансии, но сам решил «толкнуть» СССР в сторону Персидского залива: немцы ему этого не предлагали. А там нефть, много нефти, поболее, чем в Плоешти. Можно, конечно, сослаться на то, что окончательное решение было сообщено Шуленбургу 25 ноября, а телеграмма составлена на неделю раньше, но уже записи берлинских переговоров противоречат ее содержанию.

Вывод один: Молотов Майского сознательно обманывал.

Читатели документов, особенно увлеченные их содержанием, редко обращают внимание на подстрочные примечания. В данном случае — очень зря. Потому что из подстрочного примечания к этой телеграмме в «Документах внешней политики» (и в более ранних публикациях тоже!) можно узнать, что «аналогичные по пп. 1—4 телеграммы направлены также полпредам в Болгарии, Румынии, Югославии, Италии, Греции, Франции, США, Японии, Китае, Швеции, Финляндии, Венгрии». То есть, первые четыре пункта — достоверная часть сообщения — содержали официальное «руководство к действию» для основных советских дипломатических представительств, за значимым исключением Турции (к сожалению, «установочные» телеграммы в Стамбул по данному вопросу в печати не известны). Последние два пункта — недостоверная, как мы могли убедиться, часть — предназначалась исключительно Майскому. Он «узнал» от наркома больше всех своих коллег. Но избытком доверия это считать трудно.

Давайте попробуем посмотреть на Майского глазами Молотова. Во-первых, бывший меньшевик. Для Молотова это имело значение. Такое же меньшевистское прошлое было и у Вышинского, который усиленно «отрабатывал» его сначала как прокурор на показательных процессах, а потом с иностранными дипломатами как заместитель Молотова (после войны как министр). «Вышинский был известен своей грубостью с подчиненными, — вспоминал В.М. Бережков, — способностью наводить страх на окружающих. Но перед высшим начальством держался подобострастно, угодливо... Видимо, из-за своего меньшевистского прошлого, Вышинский особенно боялся Берии и Деканозова, последний даже при людях обзывал его «этот меньшевик» <это в 1940 году!>».

Во-вторых, это «человек Литвинова», связанный с ним не только давней дружбой, но и единством взглядов, — «западник» (сейчас мы бы сказали — «атлантист») и «гнилой интеллигент» (одно из любимых выражений Молотова). Давняя взаимная неприязнь Молотова и Литвинова была общеизвестна, причем имела она еще и личный характер.

В-третьих, Майский к этому времени уже восемь лет был полпредом в Лондоне и запросто общался со всей английской верхушкой. В нормальных условиях посол именно этим и должен заниматься, но в эпоху «Большого Террора», когда всякая «связь с иностранцами» приравнивалась к преступлению (потенциальный шпионаж и измена родине), советские дипломаты чувствовали себя заложниками. С одной стороны, от них требовали как можно более полной и разносторонней информации из страны пребывания, с другой — любые контакты легко могли стать абзацами обвинительного заключения. Известно, как пострадал от репрессий Наркомат иностранных дел, поэтому дипломаты, резонно опасаясь за свою жизнь, зачастую ограничивались, если не было специальных указаний, протокольными визитами и ничего не значащими разговорами да пересказом газетных сообщений. Майский вел себя совершенно по-иному, а потому мог казаться готовой фигурой для «шпионской истории». Так позднее и получилось, в начале пятидесятых, — только показания у него выбивали против... Молотова.

Наконец, Майский был известен как давний и принципиальный противник любого сближения с Германией, что абсолютно очевидно из его официальной дипломатической корреспонденции как до «московского Тильзита» августа 1939 г., так и после. В этом отношении он был уникален. Перестроился даже его парижский коллега и единомышленник Суриц (еще один «человек Литвинова»), объявленный «персоной нон грата» в середине марта 1940 г. после того, как один из его подчиненных отнес на обычную почту телеграмму полпреда в Москву. Передавая поздравления по случаю заключения мирного договора с Финляндией, он клеймил «англо-французских поджигателей войны», как велела генеральная линия. В общем, нехорошо получилось...

Я полагаю, что Молотов Майскому не доверял или доверял не полностью. Но не спешил отзывать его из Лондона, ценя опыт и знания полпреда (все же не хладобойщик и не текстильщик), а главное — его связи. Одно дело, насколько достоверную и объективную информацию он давал в Москву: Г. Городецкий в своих работах показал, что на протяжении первой половины 1941 г. Майский сообщал скорее то, что от него хотел слышать Сталин. Другое дело — внимание, с которым полпреда слушали Черчилль и Галифакс, Ллойд Джордж и Идем, а также менее известные, но не менее влиятельные люди вроде Брендана Брекена, которого молва одновременно называла внебрачным сыном Черчилля и Ллойд Джорджа, или парламентского вице-министра иностранных дел Ричарда Батлера, «лучшего из наших несостоявшихся премьеров», по остроумному выражению Дж. Чармли. Майскому в Лондоне верили, особенно Черчилль и его окружение, — если не абсолютно, то больше, чем кому бы то ни было из русских. Так что содержание двух последних пунктов телеграммы наркома явно предназначалось лондонским «собеседникам». Вот и «утечка информации», о которой писал В.Я. Сиполс. Только утекала она не оттуда...

Сталин и Молотов ждали реакции Берлина. Гитлера ответил утверждением плана «Барбаросса», о чем далеко не сразу проинформировал своего «сверхдипломата». Внимание Риббентропа и Шуленбурга усыплялось ничего не значащими и ни к чему не обязывающими полумерами вроде «ответа», который 23 января 1941 г. посол вручил Молотову:

«Германское правительство продолжает придерживаться тех идей, которые были изложены Председателю Совета Народных Комиссаров Союза СССР г-ну Молотову во время его пребывания в Берлине. Советское правительство по этому поводу в конце ноября прошлого года сделало некоторые контрпредложения. Германское правительство в настоящее время по всем этим вопросам <со>стоит в контакте с Правительствами союзных с ним государств Италии и Японии и надеется, по мере дальнейшего выяснения совокупности этих вопросов, в недалеком будущем возобновить о них политические переговоры с правительством Союза СССР».

Гитлер: постскриптум «Барбаросса»14

Подготовка Германии к нападению на СССР относится к числу наиболее изученных вопросов истории Второй мировой войны. Время и обстоятельства появления планов, их содержание и эволюция, меры по приведению их в исполнение и работа советской разведки по сбору информации о них — об этом можно прочитать у отечественных и иностранных авторов. Мы рассмотрим только один аспект проблемы — соотношение решений Гитлера и основных моментов истории несостоявшегося «континентального» блока. Для этого автор предлагает следующую схему: стратегическое решение — политическое решение — тактическое решение.

Стратегическое решение о начале войны против той или иной страны — стадия, на которой данная страна начинает рассматриваться политическим руководством как потенциальный противник, проблемы в отношениях с которым, возможно, придется решать военным путем. Когда такое решение принято, глава государства (фактический, а не номинальный, если это не одно лицо) вызывает начальника Генерального штаба или военного министра и требует от него план наступательной войны. Это значит, что война стала возможной (вероятность больше нуля).

Наличие в Генеральном штабе в мирное время регулярно уточняемых и обновляемых планов как оборонительной, так и наступательной войны против всех вероятных противников говорит лишь о хорошей работе генштабистов, а не об агрессивных устремлениях. «Опасно выводить политические намерения из военных планов», — справедливо указал А. Тэйлор, а ведь именно этим, замечу, занималась послевоенная советская историография, писавшая о японских планах подготовки к нападению на СССР.

На этой стадии война вполне обратима. Ее могут предотвратить и внутриполитические, и внешнеполитические перемены. Кроме полюбовного соглашения таковыми могут быть усиление «нападающей» стороны, которая вынуждает другую к уступкам и обходится без войны, равно как и ее ослабление, когда война становится ей не по силам.

Но если проблемы остаются нерешенными, а противная сторона не идет на уступки, наступает черед политического решения. Это стадия, на которой военное решение проблемы начинает рассматриваться как наилучшее, наиболее действенное, хотя все еще не единственное. Иными словами, вероятность войны превышает 50 %. Генштабовский план пускается в ход. В подготовку к войне, кроме военных, включается политическое руководство, начинается разработка необходимых мер в экономической, хозяйственной, административной и дипломатической сферах. Намечаются сроки нападения, исходя из того, сколько времени потребует его подготовка. С этого момента неявно, но очевидно обостряются отношения — происходят «инциденты», неприятные для противной стороны «утечки информации» и всплески «общественного мнения» (от которых власти дистанцируются), по любому поводу предпринимаются дипломатические демарши, задерживается исполнение имеющихся договоренностей и заключение новых, усиливается активность в сопредельных странах. Потенциальному противнику дают понять, что им недовольны, но у него есть возможность «одуматься». В этом случае войну могут предотвратить только радикальные меры — значительные уступки или... государственный переворот. Тогда план кладется на полку.

Если же этого не происходит, трения усиливаются, поскольку описанные действия вызывают контрмеры, которые к улучшению ситуации не приводят. Тогда принимается тактическое решение — стадия, на которой вероятность войны приближается к 100 %, она становится неизбежной. К ее ведению готово все — армия, экономика, пропаганда, дипломатия, «пятая колонна» в тылу противника (если таковая имеется). Сроки нападения могут переноситься, но рано или поздно оно состоится. Даже переворот в стране, которой угрожает экспансия, не может изменить ситуацию — тогда войска потенциального агрессора занимают ее без боя.

Опробуем предложенную схему на деле.

Стратегическое решение о войне против Австрии и Чехословакии Гитлер «озвучил» на совещании высших политических и военных руководителей Рейха 5 ноября 1937 г. Этому предшествовала директива военного министра Бломберга «О единой подготовке вермахта к войне» (вступала в силу 1 июля 1937 г.), часть которой (план «Грюн») гласила: «Предвосхищая крупномасштабное вторжение превосходящих сил антигерманской коалиции, вермахт наносит молниеносный превентивный удар по Чехии» (42). Директива исходила из того, что «откровенно враждебные антигерманские действия предпримут Франция и Россия», связанные оборонительным союзом с Прагой и друг с другом. Тем же документом предусматривалась интервенция в Австрию (план «Отто»); специально оговаривалось, что «не предусмотрено одновременное проведение операций по плану «Отто» и «Грюн»». В общем, это была типичная штабная разработка.

Сохранившееся резюме (не протокол и не стенограмма!) совещания 5 ноября, составленное 10 ноября по памяти адъютантом фюрера от вермахта полковником Хоссбахом, со времени Нюрнбергского процесса получило известность как одно из главных доказательств агрессивных намерений Германии в официальной историографии; им открывается советское издание «Документы и материалы кануна второй мировой войны». Историки-ревизионисты, будь то германофоб Тэйлор или германофил Валенди, давно обращали внимание на сомнительный характер этого источника (фотокопия с машинописной копии, подлинность которой отказался заверить после войны сам Хоссбах; оригинал, переданный Бломбергу, был утрачен) и, привлекая другие документы, делали вывод, что Гитлер говорил больше о возможном ходе событий и о своих идеях, нежели о решениях. Ладно, примем «протокол Хоссбаха» всерьез. По интересующему нас вопросу в нем говорится: «В целях улучшения нашего военно-политического положения в любом случае военных осложнений нашей первой задачей должен быть разгром Чехии и одновременно Австрии, чтобы снять угрозу с фланга при возможном наступлении на запад». Отмечу, что это рассматривалось как перспектива на 1943-1945 гг.

12 февраля 1938 г. Гитлер в резкой форме потребовал от австрийского канцлера Шушнига политических уступок, включая полную легализацию нацистской партии и допущения ее к управлению государством. Политическое решение о войне было наготове, но канцлер временно отступил: 16 февраля он назначил приемлемого для Германии Зейсс-Инкварта (кстати, своего бывшего сослуживца по Первой мировой войне) министром государственной безопасности и вернул в состав кабинета пронацистски настроенного отставного генерала Глайзе фон Хорстенау. Тем не менее, выступая 20 февраля в рейхстаге, Гитлер делал угрожающие намеки в адрес Чехословакии и Австрии, которую давно хотел «воссоединить» с Рейхом, но без применения силы. Зейсс-Инкварт готовил почву для мирного аншлюсса, но Шушниг смешал все карты, назначив на 10 марта плебисцит по вопросу «независимости» Австрии. В тот же день Гитлер принял тактическое решение, ультимативно потребовав отказаться от плебисцита и одновременно приказав вермахту вступить на территорию Австрии. 11 марта необходимые распоряжения были отданы. В тот же день в Вене Зейсс-Инкварт сместил Шушнига, стал канцлером и официально «попросился» в Рейх. Аншлюсе состоялся без войны.

С Чехословакией было сложнее. Успех аншлюсса, вызвавший панику в Праге, подвиг Гитлера ускорить «принятие мер». 28 марта он беседовал с лидером судето-германцев Генлейном, обещав полную поддержку его движению. За политическим решением последовали приказы по вермахту. Оглашенные 24 апреля «Карлсбадские требования» о полной автономии судето-германцев, которых фюрер объявил находящимися под покровительством Рейха, обострили ситуацию, когда их стали поддерживать все другие силы, оппозиционные режиму Бенеша. Президенту пришлось пойти на уступки, однако накала страстей это не убавило. Воспользовавшись непроверенной информацией о концентрации германских войск на границе, пражское правительство 20 мая объявило мобилизацию и было поддержано французскими и британскими дипломатами в Берлине. Вермахт к войне не был готов. Гитлер смирился с тем, что подготовка потребует времени, но его решимость довести дело до конца только усилилась. 30 мая он подписал исправленную директиву по плану «Грюн», в преамбуле которой говорилось: «Я принял непоколебимое решение уже в ближайшем будущем нанести удар по Чехословакии и разбить армию противника в ходе военной операции». На основании тщательного изучения документов Д. Ирвинг сделал вывод, что окончательное тактическое решение было принято 25 мая.

Стратегически оккупация «остаточной Чехии» была решена сразу после Мюнхенского соглашения. В ходе территориального размежевания Берлин предъявлял все новые требования, а на любое промедление в исполнении отвечал угрозами. Преемники ушедших в отставку Бенеша и Годжи президент Гаха и премьеры Сыровы и Беран старательно проводили прогерманскую политику, но возглавлявшееся ими государство было обречено. О своих намерениях Гитлер говорил министру иностранных дел Хвалковскому, посетившему Германию в середине октября, а затем в январе 1939 г. Именно после второго визита фюрером было принято политическое решение, «оркестрованное» кампанией в прессе и активизацией всех сепаратистских движений. 10 марта чешские войска вошли в Братиславу, а «мятежный» словацкий премьер Тисо был отстранен от должности. Тактическое решение не заставило себя ждать. 12 марта Гитлер подписал приказ о приведении войск в полную боевую готовность и вступлении на территорию Чехо-Словакии 15 марта. Драматический приезд Гаха и Хвалковского в Берлин поздно вечером 14 марта предотвратил кровопролитие, но не оккупацию страны. Примерно так в 1939—1940 гг. приезжали в Москву премьеры и министры иностранных дел прибалтийских стран...

Те же этапы прослеживаются в польской кампании. Переговоры в начале января 1939 г. с министром иностранных дел Беком, говорившим о дружбе, но отказавшимся удовлетворить германские требования, заставили Гитлера задуматься над перспективой войны, готового плана которой у Германии не было. Фюрер распорядился его составить, но военные как будто не торопились. 31 марта Чемберлен объявил о британских гарантиях Варшаве, к которым присоединилась Франция. 3 апреля главнокомандующие видов вооруженных сил получили предварительный вариант плана войны с Польшей («Вайс»). 11 апреля Гитлер утвердил «Директиву о единой подготовке вооруженных сил к войне на 1939—1940 гг.» — политическое решение было принято. Далее известный сценарий, включая разрыв 28 апреля германо-польского соглашения 1934 г. (а заодно военно-морского соглашения 1935 г. с Великобританией). Принятие тактического решения была связано с достижением взаимопонимания с Москвой. Его можно датировать промежутком между 2 августа (беседа Риббентропа с Астаховым) и 12 августа (встреча Гитлера и Риббентропа с Чиано). 14 августа Гитлер собрал командующих родов войск в Бергхофе, а Риббентроп сообщил в Москву, что лично отправится туда на переговоры.

Теперь попробуем проследить основные этапы принятия Гитлером решений о войне с Россией.

Диктуя в конце войны Борману «политическое завещание», Гитлер назвал три даты: июль 1940 г., «как только я понял, что Британия полна решимости стоять до конца»; конец сентября, «в самую годовщину Московского пакта» о дружбе и границе; середина ноября, «сразу после визита Молотова в Берлин».

С первой датой все ясно — это время принятия окончательного стратегического решения; окончательного — потому что стратегия Гитлера всегда предусматривала «поиск жизненного пространства на Востоке». Осенью 1943 г. он говорил своему министру иностранных дел: «Знаете, Риббентроп, если я сегодня и договорюсь с Россией, то завтра снова схвачусь с ней, иначе я не могу!» Этому «принципу» фюрер был верен всегда.

На июльское решение повлияли следующие факторы: быстрый разгром Франции, радикально изменивший баланс сил на континенте; приход к власти Черчилля, означавший, что шансы на мир с Великобританией равны нулю; стремительная и, главное, синхронная аннексия Советским Союзом Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины. Последний фактор был главным. Пока Гитлер вооруженным путем «решал проблемы» на Западе, Сталин мирным путем, точнее без военных действий, решал аналогичные «проблемы»... тоже на Западе, на восточных границах Рейха. Гитлера беспокоили не столько экспансионистские аппетиты соседа, сколько синхронность действий. Пока Германия была занята полноценной войной, СССР без выстрелов, путем силового нажима сдвигал свою границу.

Ни в 1940 г., ни тем более в 1941 г. Гитлер всерьез не собирался завоевывать Великобританию (операция «Морской лев»). Во-первых, он никак не мог распроститься с юношеской мечтой поделить мир между двумя великими «нордическими» империями. А во-вторых, стал опасаться действий Сталина у себя в тылу — прежде всего в Румынии. Придя к выводу, что военное решение проблем в отношениях с Москвой допустимо, 31 июля в Бергхофе он объявил об этом командованию. С этого момента началось планирование русской кампании. Гитлер учитывал и то, что армия — особенно находящаяся на подъеме и вдохновленная успехами, как вермахт после Франции, — после некоторого отдыха нуждалась в новом противнике, чтобы не потерять боеспособность. Оставался Средиземноморский театр, боевые действия на котором начались с вступлением Италии в войну. Однако итало-германское военное сотрудничество не задалось с самого начала.

Вторая дата вызывает вопросы. Одно объяснение напрашивается само собой: 27 сентября был заключен Тройственный пакт, направленный, как говорят, против СССР. Однако предпринятое нами исследование показывает полную несостоятельность этой версии: бывшее основой пакта сотрудничество Германии и Италии, с одной стороны, и Японии, с другой, было возможным только при участии или как минимум благожелательном нейтралитете Советского Союза. Кроме того, его участие в согласованных действиях (пусть даже не военных) против Британской империи давало шанс поставить Лондон на колени — с учетом того, что сделать это путем войны в воздухе не удалось. Ссылка Гитлера на эту дату представляется неубедительной. Нового решения не было; прежнее осталось в силе.

Политическое решение о войне против СССР было принято после визита Молотова, точнее, после получения советских контрпредложений от 25 ноября. Кейтель писал: «Гитлер так и не отдал приказ о начале подготовки к войне, поскольку ждал официальной реакции Сталина на встречу в Берлине». «Неуступчивость» Москвы была главной, но не единственной причиной. Фюрер был обескуражен неудачей своего плана создать «континентальный блок» в Европе с участием Франции и Испании, а также греческой кампанией Муссолини, которая только осложнила положение стран «оси». 5 декабря начальник Генерального штаба Гальдер представил Гитлеру операционный план наступательной войны против России. 18 декабря фюрер подписал Директиву № 21 (план «Барбаросса»). Вероятность новой войны стремительно приближалась к ста процентам, что сопровождалось красноречивыми акциями, вроде задержки встречи нового полпреда Деканозова с Гитлером для вручения верительных грамот. Замечу, что армейское руководство заняло пассивную позицию, не поддерживая курс на гибельную для Германии войну на два фронта, но и не высказываясь открыто против него.

Когда Гитлер принял тактическое решение? Полагаю, что в конце февраля — начале марта 1941 г. В феврале активизировалась британская дипломатия в Турции и Югославии. Югославское правительство склонялось к тому, чтобы присоединиться к Тройственному пакту; это уже сделали Венгрия, Румыния и Словакия, а 1 марта Болгария — ответ на контрпредложения Сталина о ее переходе в советскую сферу влияния. Югославская оппозиция начала зондировать почву в Москве через посланника Гавриловича. 17 марта Гитлер исправил план «Барбаросса», сократив до минимума участие «союзных» войск, которые считал ненадежными. 25 марта Югославия присоединилась к «оси», но через два дня принц-регент Павел и кабинет Цветковича были свергнуты при непосредственном участии Великобритании. Новое правительство сразу же попросило у СССР военной помощи и получило положительный ответ. 30 марта в рейхсканцелярии состоялось совещание «в связи с предстоящим открытием Восточного фронта».

К концу марта война стала неизбежной. Однако Гитлер не спешил оповещать об этом союзников, отделываясь намеками в разговорах с Чиано и Мацуока. Надеялся на то, что Молотов снова приедет в Берлин с повинной головой и примет все продиктованные ему условия?

0

5

Российские историки защищают пакт Молотова-Риббентропа
Рецензия на книги «Партитура Второй мировой: Кто и когда начал войну?» и «Пакт Молотова-Риббентропа в вопросах и ответах»
Дэвид Уэджвуд Бенн

Нацистско-советский пакт о ненападении от августа 1939 г., более известный как пакт Молотова-Риббентропа, в целом ассоциируется с одним из наиболее мрачных периодов современной дипломатической истории. Вскоре за ним последовало начало войны в Европе, затем нацистско-советский раздел Польши. Он не только совпал по времени с массовыми репрессиями в Германии и России; обычно он рассматривается как предостерегающий пример realpolitik, которая привела к катастрофическим просчетам Сталина и Гитлера.

Однако две рассматриваемые книги представляют решительную защиту этого пакта. Они посвящены, в сущности, одним и тем же вопросам. Правда, книга Александра Дюкова написана в более общем плане, чем книга под редакцией Н. А. Нарочницкой и др., написанная историками и бывшими дипломатами. Хотя их аргументы являются подчас тенденциозными и избирательными, они, по мнению автора данного обзора, затрагивают некоторые важные вопросы, которые заслуживают внимания определенных западных историков и, безусловно, западных СМИ. Более того, об этом можно говорить, не оправдывая Сталина и не критикуя действия Британии или Соединенных Штатов во время войны.

Нынешняя позиция России означает коренной пересмотр той, которую занимала Москва при Горбачеве. В 1989 г. советские власти, в конце концов, признали, что пакт содержал секретный протокол, предусматривавший германскую и советскую сферы влияния в Польше и прибалтийских государствах в случае войны. Затем, в декабре того же года, советский Съезд народных депутатов (пленарное заседание парламента) объявил пакт утратившим юридическую силу. Это признание не только способствовало росту антисталинистских настроений в самой России. Оно усилило движение за независимость прибалтийских народов, которые продолжали утверждать, что никогда не становились законной частью СССР. Еще большее внимание привлек пакт в январе 2006 г., когда Парламентская ассамблея Совета Европы приняла резолюцию, осуждающую преступления тоталитарных коммунистических режимов, и в июле 2009 г., когда Парламентская ассамблея Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) одобрила резолюцию, которая фактически уравняла нацистский режим с режимом Сталина.

Начало пересмотра позиции России можно отнести к маю 2007 г., когда была создана президентская комиссия для противодействия тому, что она называла фальсификацией истории, противоречащей интересам России, и для мониторинга публикаций, подозреваемых в таких искажениях. Обе рассматриваемые книги являются частью возникшей в результате этого программы, а книга Нарочницкой содержит одобрительное предисловие российского министра иностранных дел Сергея Лаврова.

Эти две книги защищают пакт лишь с едва заметным намеком на сожаление или извинения и с минимальной критикой Сталина. Но каждый автор излагает свой материал, сопровождая его различной аргументацией, и каждый со своими нюансами. Сама Нарочницкая рассматривает расширение НАТО на территорию бывшего Советского Союза в 1990-е гг. как продолжение, хотя и в иной форме, попыток Запада выдавить Россию в Северо-Восточную Азию (Нарочницкая, с. 26). В книге неоднократно утверждается, что Запад, и особенно Британия, пытались подтолкнуть Германию к экспансии на Востоке в надежде, что две державы ослабят друг друга. Наверное, наиболее резкой является позиция бывшего советского дипломата и деятеля Коммунистической партии Валентина М. Фалина, который рассматривает всю историю отношений России с Западом как историю борьбы против русофобии. Он обвиняет Черчилля в планировании в 1945 г. войны против Советского Союза. Он приводит, заимствуя из газеты Daily Telegraph от 1 октября 1998 г. план военной операции силами британских, американских и германских войск, нацеленной на то, чтобы «заставить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи» (Нарочницкая, с. 32). Цитата верна, но при этом не указывается, что Черчилль называл это «превентивным планированием того, что, я надеюсь, все же представляет собой чисто гипотетический случай». Эта идея, которая, в конечном счете, была отклонена британскими начальниками штабов как неосуществимая, никогда не стала окончательным планом нападения. Она явно была продиктована страхом (беспочвенным), что наступающая Красная Армия может захватить Западную Европу. Переходя к истории в более широком плане, Фалин обвиняет Британию в том, что она направляла Россию и Германию к войне в 1914 г. и утверждает, что кампания 1915 г. в Дарданеллах имела целью заблокировать России доступ в Средиземное море.

Одним из оснований для заключения пакта, говорится в книге, является то, что он показал - Россию нельзя игнорировать.

Правда, другие авторы представили более взвешенные аргументы. Они ставят вопрос, к которому мы еще вернемся: что, если бы пакта не было? Они утверждают также, что советская политика в тот период должна оцениваться в контексте времени. До Второй мировой войны международное право было гораздо менее разработано, чем сейчас. Верно, что в конце 1930-х гг. Лига наций умирала, а Устав ООН еще только предстояло написать. Территориальные аннексии не была чем-то неведомым. Польша, например, приняла участие в расчленении Чехословакии в 1938 г., захватив населенную поляками Тешинскую область. В войне с Россией в 1920-1921 гг. она с помощью силы захватила западные районы Белоруссии и Украины. Их в основном не польское население отнюдь не было счастливо под польским правлением. Хотя это не значит, что оно стремилось под власть Москвы. Однако Москва утверждала, что новая аннексия этих территорий представляла собой лишь возвращение похищенной собственности. Нацистско-советское вторжение в Польшу было, конечно, весьма циничным. Но можно упомянуть, что в августе 1941 г. Британия и Советский Союз совместными силами вторглись в Иран и оккупировали его, отчасти с целью предотвратить возможный захват нацистами его стратегически важных нефтяных месторождений. (Об этом факте лучше помнят в Иране, чем на Западе).

Нет доказательств наличия какого-либо британского или западного стратегического плана вызвать советско-германский конфликт. Следует, однако, добавить, что антикоммунизм был главным фактором британской политики умиротворения Гитлера. Это было ясно подтверждено сэром Алеком Дуглас-Хьюмом (лордом Хьюмом), который сопровождал Невилла Чемберлена в Мюнхен и сам стал премьер-министром в начале 1960-х гг. Как он рассказал в газетном интервью:

«Думаю, главное, что необходимо понять, это то, что Чемберлен, как и многие другие, рассматривал коммунизм как главную долгосрочную опасность. Он ненавидел Гитлера и германский фашизм, но считал, что Европе в целом и Британии в частности грозит гораздо большая опасность со стороны коммунизма. Гитлер был носителем зла, но в краткосрочном плане с ним следовало – и, вероятно, можно было – заключить сделку, а после этого его можно было бы контролировать. Он не понял, пока не стало слишком поздно, что этот человек был сумасшедшим и его политика была нацелена на войну».

На протяжении большей части 1930-х гг., как говорится и в рассматриваемых книгах, Советский Союз отстаивал политику коллективной безопасности, что иллюстрировали его пакты о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, заключенные в 1935 г. Советский Союз (в отличие от Британии) заявил о готовности ввести запрет на поставки нефти в Италию после вторжения Муссолини в Абиссинию. Он был готов предоставить военную помощь Чехословакии во время Мюнхена. А после окончательного расчленения Чехословакии в марте 1939 г. безуспешно пытался поставить этот вопрос в Лиге наций.

Однако захват нацистами Праги привел к усилению антинацистских настроений в британском обществе и предоставлению формальной британской гарантии Польше. Кроме того, он убедил Британию и Францию по крайней мере рассмотреть возможность военного альянса с Советским Союзом. Это привело к оказавшимся, в конечном счете, бесплодными переговорам летом 1939 г. между Москвой, Лондоном и Парижем. Оценки, содержащиеся в рассматриваемых книгах, в сущности, не отличаются от уже опубликованных на Западе, особенно в работах Дональда Кэмерона Уатта и Джофри Робертса, однако здесь приводятся некоторые дополнительные документальные подтверждения.

Эти переговоры достигли кульминации в августе 1939 г. с прибытием англо-французской миссии в Ленинград. Она путешествовала с показной неторопливостью, предпочтя не лететь самолетом, как Чемберлен в Мюнхен, а плыть на корабле. Миссия, состоявшая из адмирала сэра Реджинальда Дракса и французского генерала Жозефа Думенка, была гораздо ниже по рангу, чем участники переговоров с советской стороны, среди которых был министр обороны маршал Климент Ворошилов. Британские представители, как оказалось, не имели, - во всяком случае, в начале – полномочий для ведения переговоров о военной конвенции. Британский расчет, как представляется, заключался в как можно более длительном затягивании переговоров с целью предотвратить советское сближение с Германией.

В рассматриваемые книги включены советские документы, подробно раскрывающие военные предложения СССР. Однако главным препятствием на переговорах стала не британская позиция (какой бы индифферентной она ни была), а позиция Польши. Ранее Москва предлагала коллективные гарантии для Польши, Румынии и прибалтийских государств. Но ни одна из этих стран не желала гарантий со стороны Советского Союза. В конечном итоге, советские гарантии Польше оказались невозможны, поскольку поляки решительно отказались допустить советские войска на свою территорию (опасаясь, что вступив на нее, войска уже не уйдут).

Тем временем, конечно, шел секретный зондаж между Москвой и Берлином. Они начали с малых шагов, и не совсем ясно, какая сторона взяла на себя инициативу, поскольку существуют различия между германскими и советскими документами. Согласно рассматриваемым книгам, инициатива исходила от германской стороны.

Весной 1939 г. эксперты по России сообщили Гитлеру, что Сталин больше не заинтересован в мировой революции, что его интересует только статус России как великой державы.

Затем Гитлеру показали фильмы о советских военных парадах, и он якобы заметил: «Я понятия не имел, что Сталин такая симпатичная и сильная личность» (Нарочницкая, с. 135). Но данные свидетельствуют, что Сталин почти до последнего момента держал все возможности открытыми. Лишь 17 августа, когда переговоры с Британией и Францией окончательно зашли в тупик, министр иностранных дел Молотов официально обратился к Германии с предложением пакта о ненападении. С этого момента события развивались быстро: 21 августа было объявлено о предстоящем визите в Москву Риббентропа, а двумя днями позже был подписан пакт.

Неприятный характер данного эпизода говорит сам за себя. Тем не менее, нет свидетельств, будто в действительности Сталин стремился к конфликту. Он, подобно Чемберлену, хотел избежать войны. Единственным руководителем государства, который действительно хотел войны, был Гитлер. Крах системы коллективной безопасности поставил Сталина перед выбором между англо-французским предложением, которое оказалось ничем иным, как переговорами о переговорах, и германским предложением, которое предусматривало стратегически важные территориальные приобретения для СССР и, по меньшей мере, военную передышку.

Сегодня, как признает один из авторов, пакт продолжает вызывать споры между теми, кто рассматривает его как необходимую самооборону, и теми, кто считает его преступлением (Нарочницкая, с. 155).

Дискуссия является, видимо, бесплодной, т. к. в конечном счете, это дискуссия о противоречащей фактам истории. В частности, в книге Дюкова рассматривается, «что могло бы быть». Если бы Сталин ничего не предпринял, то нацисты оккупировали бы полностью Западную Украину и Белоруссию, и сам СССР не был бы застрахован от вторжения. Даже если бы Британия тогда заключила союз с Москвой, как она сделала в 1941 г., не было гарантии, что она могла бы предоставить эффективную помощь - британские гарантии никак не защитили Польшу. Учитывая риски и неопределенности, говорится в этой книге, у Сталина при сложившихся обстоятельствах не было иного выбора кроме как действовать так, как он действовал.

По крайней мере один западный советолог поддержал данный тезис. В книге «Сталинизм и после него» (опубликованной в 1975 г.) ставший в дальнейшем профессором Алек Ноув, отнюдь не апологет Сталина, показал, что пакт носил разумно оборонительный характер, если исходить из грубой реальности того времени. Это ни в коем случае не является попыткой оправдать Сталина. И действительно, Ноув сразу же показывает различие между пактом как таковым и его последствиями.

С этой точки зрения, обе рассматриваемые книги страдают одним вопиющим недостатком. Хотя они воспроизводят тексты оригиналов пакта о ненападении и секретного протокола, ни в одной из них не приводится полный текст германо-советского договора о дружбе [и границе между СССР и Германией] от 28 сентября, закрепившего окончательную границу между двумя вторгшимися [в Польшу] державами. Не упоминается в них и – совершенно самостоятельная – совместная декларация от того же числа, в которой говорится о «распаде польского государства» и содержится призыв к Британии и Франции приступить к переговорам о мире с Германией. Если же они этого не сделают, говорилось в декларации, это будет означать, что Британия и Франция «несут ответственность за продолжение войны». Дюков, по крайней мере, замечает, что термин «дружба» был, «на наш взгляд, крайне неудачным и позорным» (Дюков, с. 156).

Следует подчеркнуть, что худшие и наиболее нецивилизованные действия Сталина в то время не имели прямой связи с пактом. Одним из ярких примеров является резня в Катыни. Другим примером, о котором часто забывают, было обращение с сотрудниками польского посольства в Москве после вторжения [в Польшу]. Польский посол был вызван в советское министерство иностранных дел в 3 часа утра 17 сентября. Ему было сказано, что поскольку польское государство прекратило свое существование, сотрудники польского посольства утратили свой дипломатический иммунитет. В конечном счете, они были спасены благодаря вмешательству по их просьбе германского посла, графа фон дер Шуленбурга, который был тогда дуайеном московского дипломатического корпуса. По крайней мере, один из авторов признает, что утверждение, будто Польши больше не существовало, являлось юридически несостоятельным (Нарочницкая, с. 236).

Но с советской точки зрения, одним из наиболее катастрофических результатов стала политика, которую Сталин навязал Коминтерну. В начале сентября зарубежные коммунистические партии с энтузиазмом поддержали британское и французское правительства. Гарри Поллит, секретарь британской коммунистической партии, опубликовал брошюру «Как победить в войне?». Однако к 7 октября эта линия была полностью пересмотрена в заявлении британской компартии, согласно которому «ответственность за нынешнюю империалистическую войну лежит на всех воюющих сторонах». С этого момента и до июня 1941 г. партия не только стремилась саботировать британские военные усилия, но и вела кампанию за «народный мир», как она это называла, т. е. урегулирование с нацистской Германией посредством переговоров. К счастью, кампания провалилась. Но если бы она имела успех, Британия была бы нейтрализована, в Европе могло бы не быть второго фронта, и Советскому Союзу пришлось бы противостоять Гитлеру, опираясь только на собственные силы.

Со времени выхода рассматриваемых книг были предприняты шаги к улучшению отношений между Россией и Западом, последовавшие после выраженного Белым домом желания «нажать кнопку перезагрузки».

Поэтому стоит задаться вопросом, возможно ли сократить пропасть между российскими и западными историческими взглядами.

В предисловии к книге Нарочницкой Сергей Лавров спрашивает: кто был преступником в 1930-е гг.? Вина ложится на многих, хотя очень неравномерно. Возможно, это было бы более плодотворно, если бы каждая сторона в большей степени воздала своим союзникам времен войны за их добрые дела. Прежде всего, российские историки могли бы поблагодарить Британию за то, что она выстояла в одиночку в 1940 г., что, в конечном итоге, стало важным условием выживания России. Они могли бы также пересмотреть свое утверждение, будто открытие второго фронта в Европе откладывалось умышленно. Они могли бы признать, что второй фронт существовал с декабря 1941 г. – на Дальнем Востоке. Американцы и британцы несли на своих плечах весь груз войны с Японией, которая в противном случае почти наверняка вторглась бы в Сибирь. Но, возможно, некоторые западные историки и, безусловно, западные СМИ могли бы более полно осветить огромный советский вклад в разгром Гитлера, памятуя о том, что, по оценкам, 80% боевых потерь Германия понесла на восточном фронте. Одно только это помимо всего прочего является выдающимся военным достижением. Особенно если учесть преступления и просчеты Сталина.

Без этого вклада Запад не смог бы разгромить Гитлера (возможно, пока Америка не решила бы применить в Европе атомную бомбу). Парадоксально, но Красная Армия сыграла важнейшую роль в спасении западной демократии.

Однако благодаря прессе и телевидению общественности Запада гораздо больше говорят о Гулаге, чем о заслугах Красной Армии во время войны. И одно, и другое имело важнейшее значение, и нельзя вычеркнуть из истории ни того, ни иного.

Но если, как часто утверждают, Сталин был так же плох, как Гитлер, следует спросить: разве все равно было, кто победит в войне – нацистская Германия или Советский Союз? Ответом на этот вопрос, как автор настоящего обзора уже показал прежде, должно быть решительное «нет». Нет необходимости извиняться за Сталина. Подавляющее большинство фактов показывает, что Гитлер был хуже Сталина или кого-либо другого. Оба лидера были совершенно беспощадны, но ради достижения разных целей. Нацизм был проектом, нацеленным на захват природных ресурсов России и Восточной Европы и использование рабского труда их народов. Собственные высказывания Гитлера не оставляют в этом никаких сомнений. Как он заявил во время войны, «в настоящее время мы не заинтересованы в сохранении прибалтийских государств, как и в создании независимой Украины. Мы должны также предотвратить их возврат к христианству..., поскольку это даст им некую форму организации». Он утверждал также, что «существование этих народов имеет только одно оправдание – быть нам полезными в экономическом отношении». Более того, «в области здравоохранения нет никакой необходимости распространять на подвластные нам расы блага наших собственных знаний… Я категорически запрещаю выступления в пользу гигиены или чистоплотности на этих территориях». Но расизм, сколь бы важен он ни был, представлял собой только часть нацистских идей. Нацизм проповедовал культ войны не как прискорбной необходимости, а как источника силы и противоядия против упадничества. Вновь процитируем Гитлера: «Ради блага германского народа мы должны стремиться к войне каждый пятнадцать или двадцать лет. Армия, единственная цель которой заключается в сохранении мира, ведет только к игре в солдатики».

С учетом всех этих фактов Гитлер, несомненно, представлял главную опасность; его поражение было необходимым итогом как с моральной, так и с практической точек зрения.

Некоторые авторы рассматриваемых книг, несомненно, стремятся к противопоставлению исторических нарративов, и им необходимо дать ответ. Но, учитывая наличие политической воли, должно быть, можно сузить расхождение западных и российских взглядов. Как бы то ни было, две рассматриваемые книги заслуживают изучения иностранными историками. Они могут предоставить новый исследовательский материал, поскольку в них цитируются источники на языках прибалтийских государств, польском и украинском, которые недоступны автору настоящего обзора. А если учесть их полуофициальный статус, они помогают пролить свет на образ мышления нынешнего российского руководства.

0

6

Советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 года. Часть 1

Советско-германские отношения после прихода к власти Адольфа Гитлера.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377419509_podpisanie-dogovora.jpg
Подписание Советским Союзом и Германией договора о ненападении 23 августа 1939 года стало большой неожиданностью для всего международного сообщества. Внезапное сближение двух стран, откровенно враждебно настроенных друг к другу, оказалось невероятным, но, тем не менее, свершившимся фактом. Резкое изменение расстановки сил вынудило ведущие державы того времени, такие как Великобритания, США, Франция и Япония, пересмотреть свою политику и действовать в условиях новой реальности. А реальность была такова: в ближайшее время Советский Союз и Германия воевать друг с другом не собираются.

Чтобы понять причины, подвигнувшие руководство двух стран на подписание этого документа, необходимо не только проанализировать геополитическую обстановку на момент подписания договора, но и предшествующие ему события.

30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен рейхсканцлером (то есть, главой правительства). В том же году были запрещены коммунистическая и социал-демократическая партии, а в следующем – упразднен институт президентства. Пришедшие к власти нацисты очень быстро установили контроль над государством и обществом, активно внедряя в массы идеологию национал-социализма и реваншизма. Был взят курс на восстановление германских вооруженных сил и милитаризацию экономики.

Установление в Германии враждебного по отношению к СССР режима закономерно привело к резкому ухудшению отношений между двумя странами. Только за 11 месяцев 1933 года (начиная с февраля) советское посольство в Берлине направило МИДу Германии 217 нот протеста (Мартиросян А. Кто привел войну в СССР? М., 2007. С. 434.). Пострадали сотрудничество в военной и экономической сферах. После того, как было объявлено недействительным торговое соглашение от 2 мая 1932 года, только за первую половину года советский экспорт в Германию сократился на 44% (Мартиросян А. Кто привел войну в СССР? М., 2007. С. 434.). Резко сократился и германский экспорт в СССР. Кроме того, прекратились контакты между военными РККА и Рейхсвера. Школы на территории Советского Союза, где проходило совместное обучение советских и германских военных, были закрыты в 1933 году, вскоре после прихода Гитлера к власти (Горлов С.А. Совершенно секретно: Альянс Москва – Берлин, 1920-1953 гг. М., 2001. С. 220.).
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377419701_letnaya-shkola-v-lipecke.jpg http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377419714_tankovaya-shkola-v-kazani.jpg
Танковая школа в Казани, летная школа в Липецке и химический объект «Томка» – единственные военные объекты на территории СССР, где проходило обучение германских военных – были закрыты вскоре после прихода Гитлера к власти.

Одним из первых серьезных инцидентов в советско-германских отношениях того времени стал конфликт вокруг Общества по продаже советских нефтепродуктов «Дероп», которое было ликвидировано после серии организованных погромов, носивших ярко выраженный антикоммунистический характер. Тогда же было ликвидировано общество с ограниченной ответственностью «Дерунафт», которое также представляло интересы СССР на германском нефтяном рынке. Все это происходило на фоне антикоммунистической риторики фюрера и репрессий по отношению к коммунистам.

Нацистское экономическое чудо.

Как уже было сказано выше, после прихода Гитлера к власти начался процесс быстрого роста германской экономики, который позже назовут «нацистским экономическим чудом». С 1933 по 1939 годы ВВП Германии вырос в 2,2 раза. Попутно происходила и милитаризация экономики: с 1933 по 1939 годы бюджетные расходы на вооружение выросли почти в 10 раз (с 1,9 до 18,41 млрд. марок). В процентном отношении их рост увеличился с 24 до 58% (Сборник. Как ковался германский меч. Промышленный потенциал Третьего рейха. М.: Яуза-Эксмо, 2006. С 13.). Кроме того, происходило сокращение безработицы (с 4,80 млн. чел. в 1933 до 0,91 млн. чел в 1937 гг.) ((Сборник. Как ковался германский меч. Промышленный потенциал Третьего рейха. М.: Яуза-Эксмо, 2006. С 13.) и интенсивное строительство автобанов.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377419920_avtoban.jpg
Адольф Гитлер подает пример другим немцам, копая землю для автобана.

Однако «нацистское экономическое чудо» возникло не на пустом месте. У него было несколько составляющих:

– Постепенное освобождение Германии от выплаты репараций путем принятия новых планов по их выплатам, а именно плана Дауэса и плана Юнга. План Дауэса от 16 августа 1924 года предусматривал новый порядок репарационных выплат, в соответствии с которым их размер был приведён в соответствие с тогдашними экономическими возможностями Веймарской республики. Кроме того, Германии предоставлялся начальный заем в 800 млн. марок (в период 1924-1929гг. объем кредитов, выданных США Веймарской республике, составлял 21 млрд. марок)(Препарата Г.Д. Гитлер Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М.: Поколение, 2007. С. 251.).

Второй план по выплате репараций, известный как план Юнга, был принят на Гаагской конференции по репарациям 1929-1930 гг. Он предусматривал снижение репарационных выплат до 2 млрд. марок в год (в 1928 г. сумма репарационных выплат составляла 2,8 млрд. марок), отмену репарационного налога на промышленность и транспорт. Однако самым главным положением этого плана являлась ликвидация иностранных контрольных органов, следивших за выплатой репараций.

Тем не менее, некоторым участникам конференции по репарациям этого показалось мало, и в 1931 году на выплату репараций был объявлен мораторий. Официально план Юнга был отменен в 1932 г; его заменило Лозаннское соглашение от 9 июля 1932 г. о выкупе Германией за три миллиарда золотых марок своих репарационных обязательств с погашением выкупных облигаций в течение 15 лет. После прихода Гитлера к власти в 1933г. репарационные выплаты прекратились, что, однако, не привело ни к каким санкциям по отношению к Германии.

– Активное финансирование экономики Германии странами Запада. Помимо сокращения репарационных выплат продолжилось интенсивное кредитование германской экономики и проникновение в нее иностранных кампаний. Особенно в этом преуспели Великобритания и США. В апреле 1933, а также 10 августа и 1 ноября 1934 г. был заключен ряд соглашений англо-германских соглашений: об угле, валютное, торговое и платежное. Согласно последнему, на каждые 55 фунтов стерлингов, потраченных Германией на закупку британских товаров, Англия обязывалась купить немецких товаров на сумму 100 фунтов стерлингов (Мартиросян А. Кто привел войну в СССР? М., 2007. С. 438.). Кроме того, важную роль сыграли вложения английских и американских компаний, контролировавших многие отрасли экономики Третьего Рейха.

Обрыв экономических связей с Советским Союзом и вытеснение его компаний с германского экономического пространства сопровождался захватом этого пространства компаниями Великобритании и США. Так, после ликвидации обществ «Дероп» и «Дерунафт» на нефтяном рынке Германии прочно утвердилась британская компания Royal Dutch Shell. Не отставали от Великобритании и США. Американской компании Standard Oil принадлежало 90% всех капиталов германо-американской нефтяной компании (Препарата Г.Д. Гитлер Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М.: Поколение, 2007. С. 332.). Помимо нефтяной промышленности, под контролем англосаксов находились и другие стратегические отрасли промышленности.

К примеру, конгломерат германских концернов химической промышленности IG Farben Industry, еще в 1926 году заключил торговые соглашения с американским концерном Дюпона и английским Imperial Chemical Industries. Позже, в 1929 году, в США была открыта дочерняя кампания American Chemical Corporation, через которую американский банк J.P. Morgan давал займы. В то же время, принадлежащий семье Дюпонов автомобильный концерн «General Motors» только с 1932 по 1939 годы 30 миллионов долларов в германский конгломерат (Препарата Г.Д. Гитлер Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М.: Поколение, 2007. С. 332.). Данный конгломерат, помимо прочего, специализировался на производстве взрывчатых и отравляющих веществ. Не осталась в стороне и General Electric Company, немецкая компания, специализировавшаяся в области электроэнергетики и машиностроения – она также перешла под контроль британских и американских фирм.

Таким образом, «нацистское экономическое чудо» – это тщательно спланированная и организованная операция по восстановлению германской экономики путем постепенной отмены репарационных платежей, предоставления выгодных займов, и установления контроля над стратегически важными отраслями германской промышленности.

Политика умиротворения.

Условия Версальского мирного договора, подписанного 28 июня 1919 года, были крайне тяжелыми и унизительными для Германии. По условиям этого соглашения, Германия не только несла ощутимые территориальные потери (колонии в Африке и Азии, Лотарингия и Эльзас на западе, Познанский край и Поморье на востоке), но и обязалась выплачивать репарации суммой в 33 миллиарда долларов. Кроме того, вся германская часть левобережья Рейна и полоса правого берега шириной в 50 км подлежали демилитаризации (в 1923 г. этот район был оккупирован французскими войсками; это событие вошло в историю как Рурский конфликт). В условия договора входили также ограничение численности регулярной армии (не более 100 тыс. чел), отмена воинской повинности, запрет иметь на вооружении современную бронетехнику и авиацию, а также передача военно-морского флота в руки союзников (Версальский мирный договор, пер. с франц., М., 1925.).
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377420497_versalskiy-dogovor-1919.jpg
Территориальные потери Германии после Версальского договора 1919г.

Построенная победителями Версальская система была направлена на то, чтобы лишить побежденную Германию даже теоретической возможности восстановить свою мощь и быть равным партнером держав-победительниц в Первой мировой войне. Оккупация важнейшего промышленного района Германии, репарации и фактический запрет иметь полноценные вооруженные силы вкупе с гиперинфляцией и хаосом в управлении действительно делали это невозможным.

Однако с приходом к власти Адольфа Гитлера ситуация стала быстро меняться. «9 марта 1935 года было объявлено об официальном существовании германской авиации, а 16 марта – что германская армия будет впредь базироваться на всеобщей обязательной воинской повинности» – пишет известный британский государственный деятель Уинстон Черчилль (Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1991. т. 1. С. 42.). Это было грубое нарушение условий Версальского договора, которое, однако, не повлекло за собой никаких санкций в отношении Германии.

После принятия «Закона о строительстве Вермахта» численность германских вооруженных сил начала увеличиваться с ошеломляющей быстротой и к моменту начала Второй мировой войны достигла 4 млн. 233. тыс. чел. То есть, за 4 года численность германских вооруженных сил увеличилась в 42 раза (Мартиросян А. Кто привел войну в СССР? М., 2007. С. 142.).

Параллельно с этим открыто происходил процесс оснащения германской армии современными видами вооружения. Уже к марту 1935г. люфтваффе (ВВС вермахта) насчитывали 1888 машин и 20 тыс. чел обслуживающего персонала . К 1 октября 1935г. были сформированы первые крупные танковые подразделения вермахта, в составе которых находилось в общей сложности 1200 танков. Кроме того, 18 июня 1935г. было заключено Англо-германское морское соглашение, согласно которому Германия получила право иметь флот, по тоннажу равный 35% общего водоизмещения военно-морских сил Британской империи. Тоннаж германского подводного флота устанавливался в размере 45% общего тоннажа подводных лодок (Британской империи Черчилль У. Вторая мировая война. т.1. М.: Воениздат, 1991. С. 46.).

Именно быстрым ростом германских вооруженных сил западные историки и государственные деятели той поры обуславливают так называемую «политику умиротворения» – политику уступок по отношению к гитлеровской Германии, которая проводилась в период 1933-1939гг. Отсутствие реакции на открытое воссоздание германских вооруженных сил плавно перешло в территориальные уступки.

Первой уступкой такого рода стала ремилитаризация Рейнской области. 7 марта 1936г. немецкие войска в количестве 19 батальонов были введены на территорию области, 3 из них переправились на западный берег Рейна. Многократно превосходящая их по численности французская армия прикрытия подошла к границам Рейнской области, однако не вошла на ее территорию. Реакцией французского правительства ограничилась декларацией, которая решительно осуждавшая оккупацию Рейнской области. Однако никаких конкретных действий предпринято не было, хотя французы имели все возможности и полное право вытеснить немецкие войска с оккупированной ими территории.

Еще более характерной была реакция правительства Великобритании. Особенно стоить отметить позицию британского министра иностранных дел Антони Идена, который призывал Францию не предпринимать военных действий против Германии и высказывание лорда Лотиана (посла Великобритании в США): «В конце концов, немцы всего лишь зашли в свой огород» (Nicolson H. The Harold Nicolson Diaries: 1919—1964 (Weidenfeld & Nicholson, 2004). P. 139.).

Никаких демонстраций против ремилитаризации Рейнской области не происходило. Наоборот, было организовано несколько демонстраций, требовавших «поддержания мира» и «недопущения применения военной силы на континенте». Премьер-министр Стэнли Болдуин заявил, что у Британии «нет достаточных ресурсов» чтобы остановить германцев, и что в любом случае «общественное мнение» не поддержит военную акцию на континенте (Taylor, A.J.P. The Origins of the Second World War, London: Penguin 1961, 1976. P. 132.).

Однако действительно ли за бездействием держав стояла боязнь открытого столкновения с гитлеровской Германией? Ведь в 1936г. процесс увеличения численности германских вооруженных сил и современных вооружений только начинался. На тот момент у Гитлера еще не было современных танков и самолетов, которые позже станут легендами Второй мировой войны. Рассмотрим это на конкретных примерах.

Легкие танки Panzer I и Panzer II еще во время Гражданской войны в Испании (1936-1939) показали слабость своего вооружения и бронирования. Первые полноценные танки Panzer III Panzer IV, имевшие артиллерийское (а не пулеметное) вооружение и лучшее бронирование, стали серийно выпускаться лишь в 1937г. А легендарных «Тигров» и «Пантер» тогда еще не было и в проекте.

То же самое обстояло и с самолетами. Основным истребителем люфтваффе в период 1935-1936гг. был классический биплан Heinkel He 51. Эта конструктивная схема характерна больше для самолетов 1920-х гг., но в 30-е уже устарела. Современный же истребитель Bf.109 и пикирующий бомбардировщик Ju 87 начали массово производиться в том же 1937г. Аналогичная ситуация была и с кригсмарине (ВМФ Германии). Строительство современного надводного и подводного флота только начиналось.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377420178_yunkers-87.jpg
Пикирующий бомбардировщик Ju-87, один из самых известных символов Второй мировой войны, пошел в серийное производство в 1937 году и строился по технологиям, вывезенным из Детройта (Препарата Г.Д. Гитлер Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М.: Поколение, 2007. С. 333.)

В этой ситуации Великобритания и Франция имели все шансы одержать победу в военном столкновении. Вооруженные силы Франции мирного времени насчитывали более 1млн.чел, 550000 из которых находили на территории метрополии. К этому следует добавить 3 тысячи танков и боевых самолетов, а также четвертый в мире по величине флот. Великобритания же обладала первым в мире по величине флотом, а также порядка 1,5 тыс. самолетов, не считая сухопутных сил (История второй мировой войны 1939–1945 гг. в 12 томах. Под ред. А. А. Гречко. М.: Воениздат, 1973-1982. Том 2. Накануне войны. М.: Воениздат, 1974. С. 402-405.).

Крайне сомнительно, чтобы вооруженные силы Германии, находящиеся тогда на стадии формирования, смогли успешно противостоять хорошо оснащенным и подготовленным силам Великобритании и Франции, к тому же значительно превосходящими Вермахт по численности. Достаточно было лишь коллективного ультиматума, подкрепленного занятием Рейнской области и мобилизацией вооруженных сил, чтобы не допустить никаких поползновений Германии перекроить карту Европы, установленную Версальской системой. Не говоря уже о таких экономических санкциях, как возвращение репарационных выплат и прекращение кредитования германской экономики.

Ни одна из вышеперечисленных мер не была осуществлена.

Чтобы объяснить причины такой странной уступчивости и податливости, выдвигаются самые различные версии, начиная от экономического кризиса, якобы не позволявшего союзникам вести длительную войну, вплоть до «психологической неготовности» к большой войне. Вот что писал об этом Уинстон Черчилль: «До середины 1936 года агрессивная политика Гитлера и нарушение им договора опирались не на силу Германии, а на разобщенность и робость Франции и Англии, а также на изоляцию Соединенных Штатов» (Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1991. т. 1. С. 172.). Чем же вызвана «разобщенность» и «робость» Франции и Англии, а также изоляция Соединенных Штатов, если на тот момент у них были все возможности в зародыше погасить агрессию Гитлера?

Истинные цели «политики умиротворения» становятся понятны, если вспомнить, с каким государством у Германии обострились отношения сразу же после установления режима нацистов. Это был Советский Союз.

Адольф Гитлер не скрывал своего враждебного отношения к Стране Советов и ее идеологии. Еще в своей автобиографической книге «Mein Kampf» он писал:

«Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены. Сама судьба указует нам перстом… Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели уже все предпосылки… » (Гитлер А. Mein Kampf. М.: Изд. «Т-Око.»,1992. С 341.).

Помимо этого, автор выстраивает внешнеполитическую линию в отношении двух других главных противников Германии в Первой мировой войне. Квинтэссенцией его тезисов по отношению к Франции является следующий:

«Мы должны понять следующее: самым смертельным врагом германского народа является и будет являться Франция» (Гитлер А. Mein Kampf. М.: Изд. «Т-Око.»,1992. С 324.).

В то же время Великобританию будущий фюрер характеризует совершенно иначе:

«Желание Англии было и остается – не допустить, чтобы какая бы то ни было европейская континентальная держава выросла в мировой фактор, для чего Англии необходимо, чтобы силы отдельных европейских государств уравновешивали друг друга... Желание Франции было и остается – не допустить, чтобы Германия стала действительно единым государством с единым крепким руководством, для чего она систематически поддерживает идею превращения Германии в конгломерат мелких и мельчайших государств, чьи силы взаимно уравновешивают друг друга… Цели французской дипломатии в последнем счете идут вразрез с целями и тенденциями британского государственного искусства. Кто под этим углом зрения взвесит возможности, остающиеся для Германии, тот неизбежно должен будет придти вместе с нами к выводу, что нам приходится искать сближения только с Англией… Английские государственные деятели конечно всегда будут держаться проанглийской политики, а не пронемецкой. Но дела могут сложиться так, что именно интересы проанглийской политики по разным причинам в известной мере совпадут с интересами прогерманской политики… На целый период времени для Германии возможны только два союзника в Европе: Англия и Италия» (Гитлер А. Mein Kampf. М.: Изд. «Т-Око.»,1992. С 321.).

В задачу данной статьи не входит выяснять, какую роль в приходе нацистов к власти сыграли внешние силы. Однако стоит отметить, что установление в Германии нацистского режима, главное направление экспансии было направлено на восток, в полной мере отвечало геополитическим интересам Англии, как и отвечало ее стремлению воевать чужими руками. Отвечало это и нежеланию англичан видеть Францию в качестве доминирующей континентальной европейской державы.

С этой точки зрения все действия Великобритании являются вполне логичными: в экономике – отмена репараций, выгодные для Германии соглашения и кредитование. Во внешней политике – игнорирование нарушений Версальского договора и территориальные уступки, подталкивающие фюрера на новые завоевания. Такой же политики придерживались и США.

Несколько сложнее обстояло дело с Францией, так как эта политика напрямую угрожала ее национальным интересам и безопасности. Однако не следует забывать, что, несмотря на мощные вооруженные силы, наличие колоний и другие признаки колониальной державы, Франция во многих вопросах внешней политики ориентировалась на Англию. Интересны в этом плане свидетельства фигурантов Нюрнбергского процесса. «Фюрер, – сообщает Геринг, – часто говорил, что Франция ничего не предпримет без одобрения Англии, и что Париж сделался дипломатическим филиалом Лондона. Следовательно, достаточно было уладить дело с Англией, и тогда на Западе все в порядке» (Картье Р. Тайны войны. После Нюрнберга. М., 2005. С. 39.). Таким образом, расчет на восточное направление экспансии Германии вкупе с проанглийской ориентации внешней политики привели Францию к сознательному пренебрежению вопросами национальной безопасности (что в итоге дорого ей обошлось).

Между тем, экспансия гитлеровской Германии продолжалась полным ходом. 12-13 марта 1938г. произошло присоединение к Германии Австрии (аншлюс), на что Великобритания отреагировала формальным протестом (14 марта) с последующим признанием (2 апреля). Симптоматично, что вслед за Великобританией аншлюс признала и Франция.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377420074_anshlyus.-jpg.jpg
Триумфальное вступление в Вену не обошлось без шероховатостей: «Несмотря на превосходную погоду и хорошие условия, большая часть танков вышла из строя. Обнаружились дефекты тяжелой моторизованной артиллерии, и дорога от Линца до Вены оказалась забитой остановившимися тяжелыми машинами» (Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1991. т. 1. С. 122.)

Следующей жертвой стала Чехословакия. Поводом для немецких притязаний послужила Судетская область, на территории которой проживали немцы, «судетонемецкая партия» которых стала ратовать за предоставление Судетской области территориальной автономии. Естественно, это нашло полное понимание у германского правительства.

Однако правительство Чехословакии не желало идти на уступки, для которых не было никаких оснований: весной 1938г. армия Чехословакии превосходила по численности вермахт (34 против 28 дивизий). К осени соотношение сил изменилось, но и тогда против 39 немецких дивизий численностью 1,8 млн. чел чехи могли выставить 36 дивизий численностью 1,6 млн. чел, а против 2400 самолетов и 1200 танков Гитлера 1500 самолетов и 400 танков, соответственно (Волков Ф. Тайное становится явным. М., 1989. С. 9.). То есть, превосходство вермахта вовсе не было подавляющим. При этом на территории Судетской области, которая была предполагаемым ТВД, находились мощные фортификационные сооружения, о которых министр вооружений и военной промышленности Третьего рейха Альберт Шпеер позже писал: «На учебных стрельбах специалисты изумленно констатировали, что наше оружие, которое мы собирались использовать против этих укреплений, не возымело бы ожидаемого действия» (Шпеер А. Воспоминания. М., 1997. С.169.).

Кроме того, в случае агрессии Германии по отношению к Чехословакии последней должна была помочь Франция. По статье II франко-советского пакта о взаимопомощи от 2 мая 1935г., стороны обязались оказать немедленную помощь и поддержку другой стороне, если та станет объектом неспровоцированного нападения третьего «европейского государства». В реальности все сложилось совершенно иначе.

Уже на первом совещании, посвященному Судетскому кризису, которое прошло в Лондоне 28-30 апреля 1938г., английские и французские дипломаты потребовали от Чехословакии во что бы то ни стало избежать военного столкновения. Требования Гитлера предоставить Судетским немцам автономию перешли в требования включить Судетскую область в состав Третьего рейха, а требование Лондона и Парижа пойти на уступки – в ультиматумы.

В итоге 29-30 сентября в Мюнхене состоялась решающая встреча, в которой приняли участие Чемберлен, Даладье, Гитлер и Муссолини. Итогом Мюнхенских соглашений стало включение Судетской области в состав Третьего рейха и фактическое расчленение Чехословакии, полностью завершившееся в марте 1939г., когда Чехословакия распалась на Чехию, оккупированную Гитлером, Словакию и Закарпатскую Украину.

Разумеется, проживание на территории Судетской области немецкого населения было лишь формальным поводом для оккупации. Судетская область привлекала Гитлера по другим причинам. Об этом пишет Уильям Ширер: «По немецким данным, расчлененная страна теряла 66% добычи угля, 86% производства химической промышленности, 80% производства цемента, 70% выплавки чугуна, 70% выработки электроэнергии и 40% деревообрабатывающей промышленности» (От Мюнхена до Токийского залива: Взгляд с Запада на трагические страницы истории второй мировой войны: Перевод. / Сост. Е.Я. Трояновская. М.: Политиздат, 1992. С 20.). Кроме того, на территории Чехословакии располагались оружейные заводы «Skoda», которые за год давали продукции столько, сколько производилось во всей промышленности Великобритании (Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1991. т. 1. С. 150.). Теперь все это богатство бесплатно досталось фюреру.

На примере Мюнхенских соглашений видно, что ведущими мировыми державами того времени проводилась целенаправленная сдача своих позиций Гитлеру с целью провоцировать его на дальнейшую агрессию в восточном направлении. Это прикрывалось «робостью», «разобщенностью», «стремлением к миру» и другими доводами. Одновременно игнорировались все предложения Советского Союза, о чем речь пойдет ниже.

Крах системы коллективной безопасности.

Разумеется, руководство Советского Союза сознавало, что резкое ухудшение отношений с Германией, последовавшее после прихода нацистов к власти, в первую очередь обусловлено не идеологическими разногласиями и антикоммунистической риторикой фюрера, а его внутренней политикой и территориальными устремлениями. Было очевидно, что будущая экспансия гитлеровской Германии (если ей дадут ход) будет направлена, прежде всего, на восток. И главной целью этой экспансии будет территория Советского Союза, то самое «пространство на Востоке», о котором писал Гитлер в «Main Kampf». Ключевой вопрос был в том, как отреагируют на агрессивные поползновения фюрера ведущие европейские державы того времени Великобритания и Франция, а также США. По их действиям (или бездействию) можно было понять, соответствует их геополитическим интересам восстановление сильной Германии, или нет. От этого зависела выработка дальнейшей внешнеполитической линии.

С этой целью Советским Союзом начал осуществляться курс на создание системы коллективной безопасности, суть которой была в заключении договоров о взаимопомощи с целью недопущения агрессии в Европе. Эту концепцию 29 декабря 1933г. изложил нарком иностранных дел М. Литвинов на сессии ЦИК.

Первоначально концепция успешно претворялась в жизнь. Попутно происходило укрепление авторитета СССР на международной арене.18 сентября 1934г. СССР был принят Лигу наций, причем сразу же стал постоянным членом ее Совета. Еще раньше, в ноябре 1933г. СССР признали США.

В начале 1934г. начались переговоры о заключении Восточного пакта – системы договоров о взаимопомощи между СССР, Чехословакией, Польшей, Финляндией, Эстонией, Латвией и Литвой, которые гарантировали бы незыблемость их границ. В западной историографии Восточный пакт принято называть «восточным Локарно», так как этот договор был сходен с Локарнскими договорами 1925 г., гарантировавшими незыблемость границ в Западной Европе. Восточный пакт был предложен французским министром иностранных дел Луи Барту, в виде двухстороннего соглашения между Советским Союзом, признающим Локарнские договоры и Францией, признающей Восточный пакт. 14 июня 1934г. было предложено присоединиться к Восточному пакту всем заинтересованным государствам. Чехословакия (2 июля 1934г.), Эстония (29 июля 1934г.), Латвия и Литва (3 августа 1934г.) выразили согласие, Финляндия воздержалась. При этом Латвия и Эстония в качестве условия присоединения требовали включения в состав пакта Германии и Польши.

Однако в итоге попытка заключить Восточный пакт окончилась неудачей. Ключевую роль здесь сыграла позиция Великобритании: англичане согласились поддержать Восточный пакт при условии включения Германии не только в пакт, но и двусторонний франко-советский договор. Франция и Советский Союз ответили согласием, однако и Германия (11 сентября 1934г.), и Польша (27 сентября 1934г.) отказались от присоединения к пакту. Таким образом, цель обеспечить незыблемость границ в Восточной Европе не была достигнута. И, если отказ Германии присоединиться к пакту понятен (фактически, он был направлен против ее территориальных устремлений на востоке), то позиция Великобритании в этом вопросе настораживала. Фактический отказ англичан присоединиться к Восточному пакту и тем самым поддержать незыблемость границ в Восточной Европе свидетельствовал, что на данный момент это не соответствовало их внешнеполитическим интересам.

Не последнюю роль сыграло также убийство инициатора Восточного пакта, министра иностранных дел Франции Луи Барту, которое произошло 9 октября 1934г. Его преемник на этом посту, Пьер Лаваль, придерживался других взглядов относительно внешнеполитической линии (напомним, что ремилитаризация Рейнской области произошла во время его нахождения на посту министра иностранных дел).

Неудавшаяся попытка заключить Восточный пакт была первой в череде попыток СССР создать систему коллективной безопасности. Неуспех в заключении Восточного пакта показал советскому руководству, что намерения предотвратить дальнейшее усиление гитлеровской Германии не встречают должной поддержки у западных партнеров. Дальнейшие события подтвердили эту тенденцию.

2 мая 1935г. был заключен франко-советский пакт о взаимопомощи. Главной статьей этого договора была статья II, которая обязывала стороны оказать немедленную помощь и поддержку другой стороне, если та станет объектом неспровоцированного нападения третьего «европейского государства» (История дипломатии. Под редакцией В. П. Потёмкина. М.: «Политиздат», 1959—1979. С. 397.). Договор был заключён на пять лет с автоматическим продлением. Однако дополнительное соглашение, призванное регламентировать практические аспекты сотрудничества, ратифицировано только после отставки Лаваля.

Тем временем, ситуация продолжала обостряться. В июле 1936г. началась Гражданская война в Испании, в ходе которой СССР оказывал поддержку республиканскому правительству Народного фронта, а Германия и Италия – мятежным войскам генерала Франко. Эта война стала для обеих сторон своего рода полигоном для испытания техники и приобретения боевого опыта. Особенно отличились в этом плане Германия и Италия: в период 1936-1939гг. участие в конфликте приняли 16000 немецких и 72000 итальянских военных (против 5000 советских) (Сория Г., Пожарская С. Война и революция в Испании. 1936-1939. М., 1987.т 1. С 221.). Кроме того, обе стороны активно поставляли воюющим артиллерию, бронетехнику и авиацию.

Гражданская война в Испании способствовала дальнейшему ухудшению советско-германских отношений. 25 ноября 1936г. Германией и Японией был заключен Антикоминтерновский, создавший двусторонний блок этих государств, направленный против стран Третьего Коммунистического Интернационала (Коминтерна). Договор предусматривал обмен информацией относительно деятельности Коминтерна и поддержку режимов антикоммунистической направленности. В ноябре 1937г. к Антикоминтерновскому пакту присоединилась Италия. Осенью того же года между Германией и СССР развернулась настоящая «консульская война», в результате которой в СССР было закрыто 5 германских консульств из 7, а в Германии – 2 советских консульства из 4 (Розанов Г. Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений, 1939 -1941 гг. М.: Международные отношения, 1991. С 39.).

Окончательно тщетность попыток построить систему коллективной безопасности продемонстрировали события 1938г.: вышеупомянутый аншлюс Австрии и Мюнхенское соглашение 30 сентября 1938г. Особенность последнего состоит в том, что были не только проигнорированы франко-советский пакт о взаимопомощи от 2 мая 1935г., но и заблокирована попытка Советского союза оказать военную помощь Чехословакии. При этом соглашение о фактическом расчленении Чехословакии было принято без какого-либо участия представителей СССР.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377420596_chemberlen.jpg
Невилл Чемберлен: «Я должен признаться в глубочайшем недоверии к России, я ни капли не верю в ее способности вести успешные наступательные действия, даже если бы она хотела. И я не верю ее мотивам»

После Мюнхенских соглашений 1938г. стало окончательно ясно, что внешнеполитическая линия Советского Союза на построение системы коллективной безопасности не встречает поддержки ведущих держав, ведет к международной изоляции и потому нуждается в кардинальном пересмотре. Ключевой задачей советской дипломатии стало не построение системы коллективной безопасности, а поиск союзников в грядущем геополитическом противостоянии. Дальнейшие события развивались именно в этом ключе.

0

7

Советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г. Часть 2

http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377762285_podpisanie-dogovora-2.jpg

Геополитическое положение Советского Союза к началу 1939 года

К началу 1939г. геополитическое положение Советского Союза стало угрожающим. Неудачный исход попыток создать систему коллективной безопасности привел к тому, что Страна Советов фактически оказалась в международной изоляции. Ведущие страны запада Великобритания, Франция и США не проявляли никакого желания связывать себя договорными обязательствами по отношению к СССР. Между тем, последний оказался лицом к лицу со странами Антикоминтерновского пакта, в состав которого к началу 1939г. входили не только Германия, Италия и Япония, но и Венгрия (присоединилась к пакту 24 февраля 1939г.), Испания (26 марта 1939г.) и марионеточное государство Маньчжоу-го (24 февраля 1939г.), находившееся под контролем Японии.

Наибольшую опасность представляли первые три страны. В первой половине 1939г. вооруженные силы Германии мирного времени насчитывали 51 дивизию (в том числе 5 танковых; Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933-1945. Издательство «Изографус». Москва, 2002. С. 15.) . Они могли быть усилены вооруженными силами Италии, с которой 22 мая 1939г. был заключен так называемый «Стальной пакт», содержавший обязательства о взаимопомощи и союзе в случае войны с третьей стороной. К середине апреля 1939 г. в армии метрополии по штатам мирного времени насчитывалось 450 тыс. человек – 67 дивизий (из них 2 танковые). Кроме того, Италия располагала крупными ВВС и ВМФ, которые к началу войны насчитывали соответственно, 2802 самолетов, 4 линейных корабля, 22 крейсера, 128 эсминцев и 105 подводных лодок (История второй мировой войны 1939–1945 гг. в 12 томах. Под ред. А. А. Гречко. М.: Воениздат, 1973-1982. Том 2. Накануне войны. М.: Воениздат, 1974. С. 382-383.). На Дальнем Востоке угрозу национальным интересам СССР представляла Япония, Квантунская армия которой насчитывала порядка 300 тыс. чел. К этому следует прибавить ВВС численностью порядка 1 тыс. самолетов и ВМФ, к концу 1939г. насчитывавший 10 линкоров, 6 авианосцев с 396 самолетами, 35 крейсеров, 121 эскадренный миноносец, 56 подводных лодок (История второй мировой войны 1939–1945 гг. в 12 томах. Под ред. А. А. Гречко. М.: Воениздат, 1973-1982. Том 2. Накануне войны. М.: Воениздат, 1974. С. 385-386.).

К февралю 1939г. численность РККА составляла 1 910 тыс. чел. Количество единиц бронетехники и авиации составляло 10 тыс. и 5,5 тыс. единиц, соответственно и непрерывно увеличивалось. Интенсивно велось и строительство ВМФ. Сравнительный анализ количественных и качественных характеристик вооруженных сил потенциальных противников не является целью данной работы. Однако стоит отметить, что в случае войны со странами Антикоминтерновского пакта Советский Союз был бы вынужден воевать на два фронта. Это существенно осложнило бы координацию действий, а также распределение людских и материальных ресурсов. Не следует также забывать, что после «чистки» 1937-1938гг. Красная армия находилась в ослабленном состоянии из-за потери значительного количества опытных офицеров. Кроме того, программа перевооружения, в ходе которой планировалось укомплектовать советские войска автоматическим оружием, современными самолетами, танками КВ-1,Т-34 и другими видами вооружений, только начиналась. В этих условиях война на два фронта со странами Антикоминтерновского пакта была нежелательна.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377762602_hasan-1938.jpg  http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377762581_halhin-gol-1939.jpg
Бои на озере Хасан (1938) и реке Халкин-Гол (1939) – испытание Красной Армии на прочность.

Усиление стран Антикоминтерновского пакта и позиция невмешательства, которую заняли Англия, Франция и США, побудили руководство Советского Союза искать сближения с Германией.

Весенне-летний кризис 1939 года

Тем временем на внешнеполитической арене Европы происходили события, известные как весенне-летний кризис 1939г. 15 марта 1939г. произошел окончательный раздел Чехословакии: личным указом Гитлера Богемия и Моравия были объявлены протекторатом Германии. Однако кризис был вызван не распоряжением фюрера, а совершенно иными причинами.

При окончательном разделе Чехословакии Германия включала в свой состав лишь часть ее территорий. Словакия объявлялась независимой («Договор о защите» между двумя государствами был подписан 23 марта 1939г.), а Закарпатская Украина была оккупирована Венгрией в течение 14-17 марта 1939г. При полной оккупации Чехословакии Третий рейх и Советский союз разделяла лишь 150-километировая полоса польской территории. Однако вместо этого Германия предпочла сохранить буфер из независимых государств (хотя их «независимость» была довольно условной), исключая, таким образом, любой повод для войны с Советским Союзом.

Такой сценарий развития событий вызвал недовольство в Париже, Лондоне, и Вашингтоне. Предостережением послужили протест Франции, жесткое заявление Чемберлена 17 марта 1939г., и отзыв американского посла из Берлина 20 марта 1939г. в знак протеста против «неправильной» оккупации Чехословакии. Однако предостережение не возымело действия, и тогда были приняты конкретные меры, направленные на ухудшение германо-польских отношений, которые после прихода Гитлера к власти были довольно теплыми.

На 21 марта 1939г. в Берлине была запланирована встреча немецкого и польского министра иностранных дел Риббентропа и Бека. На этой встрече должен был решиться вопрос о передаче Германии города Данциг, имевшего статус «вольного города» и спорных территорий (так называемого «коридора»). В обмен на это Польше предлагалась экстерриториальная дорога, сохраняющая выход к Балтийскому морю и пролонгация германо-польского договора о ненападении. Однако вместо запланированного ранее визита в Берлин польский министр отправился в Лондон. А 26 марта 1936г. все германские предложения в категорической форме были отвергнуты. При этом 23 марта в Польше была объявлена частичная мобилизация. Кроме того, 6 апреля 1939г. между Англией и Польшей была оформлена польско-британская военная конвенция. В ответ на это 1 апреля 1939г. Гитлер отдал приказ начать разработку плана войны с Польшей, а 28 апреля 1939г. разорвал германо-польский договор о ненападении.

Весенне-летний кризис 1939г. объясняется тем, что Гитлер фактически начал свою игру и предпринял действия, несогласованные с Великобританией и расходящиеся с ее геополитическими интересами. Однако жесткая реакция стран Запада, подкрепленная резким ухудшением германо-польских отношений, заставила его временно пересмотреть свою внешнеполитическую линию, лейтмотивом которой было «жизненное пространство на Востоке». При этом становилось ясно и то, что Польша, которая в течение нескольких дней изменила свою внешнеполитическую линию, становится противником Третьего рейха. В этих условиях Гитлер стал искать пути сближения с Советским Союзом.

Сближение СССР с Германией: предпосылки и первые шаги

Попытки сблизиться с Германией предпринимались руководством Советского Союза начиная с 1934г., когда в Германию на пост торгпреда был направлен Давид Канделаки. «Миссия» Канделаки состояла в улучшении не только экономических, но и политических отношений. Так, еще в 1936г. советская сторона предложила Германии заключить пакт о ненападении, который был отклонен под предлогом, что у договаривающихся сторон нет общей границы. В целом же миссия Канделаки, завершившаяся в 1937г., не достигла своей цели.

Первые предпосылки для улучшения советско-германских отношений возникли вскоре после заключения Мюнхенских соглашений, когда 22 декабря 1938г. Германия сделала заявление о готовности заключить экономическое соглашение, согласно условиям которого Германия давала Советскому Союзу кредит в размере 200 млн. марок для закупок промышленных товаров. Кредит должен был погашаться советской стороной в течение 2 лет поставками сырья.

Следующий шаг сделало руководство СССР. 21 января 1939г. было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б), гласившее: «Обязать тг. Микояна, Кагановича, Л.М. Кагановича, М.М. Тевосяна, Сергеева, Ванникова и Львова к 24 января 1939г. представить список абсолютно необходимых станков и других видов оборудования, могущих быть заказанными по германскому кредиту» (Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 января 1939г. за № 67/ 187 (цит. по кн.: Безыменский Л.А. Гитлер и Сталин перед схваткой. М.: Вече, 2000. С. 184).). Заслуживает внимания тот факт, что Л.М. Каганович возглавлял наркомат путей сообщения, Львов – машиностроения, М.М.Каганович – авиапромышленности, Тевосян – судостроения. Сергеев – боеприпасов, Ванников – вооружения.

Обострение ситуации в Европе, вызванное неудачей польско-германских переговоров, побудило И. Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939г. выступить с речью, которая в западной историографии известна, как «речь о жареных каштанах». В этой речи И.Сталин давал оценку событиям, происходящим на международной арене, и выстраивал внешнеполитическую концепцию СССР:

«…Характерная черта новой империалистической войны состоит в том, что она не стала еще всеобщей, мировой войной. Войну ведут государства-агрессоры, всячески ущемляя интересы неагрессивных государств, прежде всего Англии, Франции, США, а последние пятятся назад и отступают, давая агрессорам уступку за уступкой.

Таким образом, на наших глазах происходит открытый передел мира и сфер влияния за счет интересов неагрессивных государств без каких-либо попыток отпора и даже при некотором попустительстве со стороны последних. Невероятно, но факт.

Чем объяснить такой однобокий и странный характер новой империалистической войны?

Как могло случиться, что неагрессивные страны, располагающие громадными возможностями, так легко и без отпора отказались от своих позиций и своих обязательств в угоду агрессорам?

Не объясняется ли это слабостью неагрессивных государств? Конечно, нет! Неагрессивные, демократические государства, взятые вместе, бесспорно сильнее фашистских государств и в экономическом и в военном отношении.

Чем же объяснить в таком случае систематические уступки этих государств агрессорам?

...Главная причина состоит в отказе большинства неагрессивных стран, и прежде всего Англии и Франции, от политики коллективного отпора агрессорам, в переходе их на позицию невмешательства, на позицию «нейтралитета».

Формально политику невмешательства можно было бы охарактеризовать таким образом: «пусть каждая страна защищается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело - сторона, мы будем торговать и с агрессорами и с их жертвами». На деле, однако, политика невмешательства означает попустительство агрессии, развязывание войны, следовательно, превращение ее в мировую войну. В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами - выступить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия.

…Характерен шум, который подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу Советской Украины. Деятели этой прессы до хрипоты кричали, что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее, как весной этого года, присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов, к так называемой Карпатской Украине. Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований.

…Еще более характерно, что некоторые политики и деятели прессы Европы и США, потеряв терпение в ожидании «похода на Советскую Украину», сами начинают разоблачать действительную подоплеку политики невмешательства. Они прямо говорят и пишут черным по белому, что немцы жестоко их «разочаровали», так как вместо того, чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю, посылая их куда-то подальше.

…В этих трудных международных условиях проводил Советский Союз свою внешнюю политику, отстаивая дело сохранения мира. Внешняя политика Советского Союза ясна и понятна:

1. Мы стоит за мир и укрепление деловых связей со всеми странами, стоим и будем стоять на этой позиции, поскольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны.

2. Мы стоим за мирные, близкие и добрососедские отношения со всеми соседними странами, имеющими с СССР общую границу, стоим и будем стоять на этой позиции, поскольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интересы целости и неприкосновенности границ Советского государства.

3. Мы стоим за поддержку народов, ставших жертвами агрессии и борющихся за независимость своей родины.

4. Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ. Такова внешняя политика Советского Союза» (Сталин. И.В. Полное собрание сочинений. Том 14. Отчетный доклад на XVII съезде партии о работе ЦК ВКП (б) 10 марта1939г. М., 1997. С. 120-176.).

И. Сталин давал понять, что цель Запада – спровоцировать СССР и Германию на войну, чтобы воспользоваться их взаимным ослаблением – ему ясна. Как давал понять и то, что главной целью внешней политики Советского Союза является избежать этого сценария развития событий.

Следующим (и очень важным) шагом на пути сближения с Германией стала отставка наркома иностранных дел М. Литвинова, который был освобожден от занимаемой должности 3 мая 1939г. На этом посту его сменил В. Молотов. Отставка Литвинова, придерживающегося прозападной ориентации, имела далеко идущие последствия и послужила прелюдией к заключению советско-германского договора о ненападении.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377763129_litvinov.jpg  http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377763123_molotov.jpg
Замена Литвинова на Молотова на посту наркома иностранных дел – важный шаг в сближении с Германией.

Переговоры СССР с Великобританией и Францией летом 1939 года

Параллельно со сближением с Германией, руководством Советского Союза была предпринята попытка заключить союз с Англией и Францией. Фактически это была последняя проверка намерений руководства этих государств относительно их внешнеполитического курса. По итогам этой проверки руководству Советского Союза предстояло сделать окончательный выбор.

Предложение о переговорах с целью обсуждения мер по предотвращению агрессии Германии было сделано Советским Союзом еще 18 марта 1939 года. Предложение было встречено отказом. 15 апреля 1939г. Великобритания и Франция озвучили свои предложения. Англичане просили Советский Союз выступить с декларацией о готовности оказания помощи Польши и Румынии (с аналогичными декларациями выступили ранее Англия и Франция). Французы предложили обмен обязательствами о взаимной поддержке в случае войны одной из договаривающихся стран с Германией. В ответ 17 апреля 1939г. советское правительство предложило заключение Тройственного союза между СССР, Великобританией и Францией. Советский проект договора был предложен 2 июня 1939г. и включал в себя обязательства о взаимной помощи (в том числе и военной) участникам договора, а также восточноевропейским странам (нетрудно догадаться, что в данном случае речь идет, прежде всего, о Польше). Еще раньше, 31 мая 1939г., в своем первом выступлении В.Молотов подверг резкой критике неопределенную позицию Англии и Франции. Тем не менее, согласие англичан начать переговоры по военным вопросам было получено лишь 20 июля 1939г.

Однако на этом трудности в процессе переговоров не закончились. Ни Лондон, ни Париж явно не спешили с отправкой своих послов в Москву. Англо-французская военные делегации отправились не на пассажирском самолете, способном доставить их за несколько часов, не на быстроходном военном крейсере, а на тихоходном пароходе «City of Exeter», скорость которого не превышала 13 узлов. В результате делегация, отправившаяся в Советский Союз 5 августа 1939г., прибыла в Москву лишь 11 августа 1939г.

На первом же заседании 12 августа 1939г. выяснилось, что глава английской делегации адмирал Дракс не имеет письменных полномочий для заключения договоренностей, а глава французской делегации генерал Думенк имеет полномочия «договориться по вопросам, относящимся к вступлению в сотрудничество между вооруженными силами обеих сторон», однако права подписывать итоговые документы соглашений у него нет. Показателен был и тот факт, что на переговоры прибыли не министры иностранных дел, не главнокомандующие вооруженными силами, а второстепенные военные. В тоже время со стороны СССР присутствовали высшие нарком обороны К.Ворошилов, начальник Генерального штаба Б.Шапошников, командующий ВМС Н.Кузнецов и командующий ВВС А.Лактионов.

Переговоры между англо-французской делегацией и советской стороной свелись к уклонению англичан и французов от конкретных ответов на вопросы, которые им задавали представители советской стороны и фактическому затягиванию переговоров. В результате к 21 августа (в этот день Сталин согласился на прибытие в Москву германского посла Риббентропа) не было ясности ни в одном из вопросов, касающихся военного сотрудничества, а именно:

– Количество войск, которые Великобритания и Франция могут выставить против Германии.

– Время, которое займет развертывание этих войск после объявления войны.

– Позиция Польши: согласится ли она пропустить советские войска через свою территорию.
http://topwar.ru/uploads/posts/2013-08/1377762808_stalin-v-razdume.jpg
И. Сталину есть над чем задуматься: переговоры с Англией и Францией длятся уже неделю с лишним, а конкретных результатов так и не достигнуто.

Позиция англо-французской делегации становится объяснимой, если учесть, что секретные инструкции, данные английскому адмиралу Драксу и позже переданные французам, предписывали «вести переговоры очень медленно и следить за тем, как идет обсуждение политических вопросов», а также «действовать с величайшей осторожностью, не сообщать никакую важную информацию, всегда иметь в виду возможность советско-германского сговора, а переговоры вести как можно медленнее, чтобы выиграть время» (От Мюнхена до Токийского залива: Взгляд с Запада на трагические страницы истории второй мировой войны: Перевод. / Сост. Е.Я. Трояновская. М.: Политиздат, 1992. С 33.). Затягивание переговоров и отсутствие каких-либо определенных гарантий – все это делалось для того, чтобы к моменту начала войны Германии с Польшей (которая должна была вскоре начаться) у Англии и Франции не было никаких обязательств перед Советским союзом. А тот, в свою очередь, в случае возникновения общей границы с Германией также не имел с ней никаких договоренностей.

Однако расчет не оправдался. 23 августа 1939г. был заключен советско-германский договор о ненападении, после чего переговоры потеряли смысл.

Советско-германские переговоры в августе 1939 года

Переговоры, происходившие в августе 1939г. между Москвой и Берлином наглядно демонстрируют степень взаимной заинтересованности сторон в сближении и в этом плане резко контрастируют с Московскими переговорами между СССР и Англией с Францией.

2 августа министр иностранных дел Германии И.Риббентроп вызывает к себе полпреда СССР Астахова и ведет с ним переговоры относительно улучшения советско-германских отношений. На следующий день (3 августа 1939г.) Риббентроп сделал официальное заявление на тему советско-германского сближения, где в частности говорилось:

«По всем проблемам, имеющим отношение к территории от Чёрного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться» (Случ С. Сталин и Гитлер, 1933—1941. Расчёты и просчёты Кремля. // Отечественная история . 01/2005 . №1. С. 110. ).

15 августа 1939г. посол Германии Шуленбург на встрече с Молотовым зачитал ему записку Риббентропа, в которой тот выражал готовность лично приехать в Москву для решения всех вопросов. По сравнению с Англией и Францией, после многих проволочек приславших второстепенных военных без письменных полномочий, разница была особенно показательной. Однако к тому моменту переговоры с англо-французской делегацией еще не зашли в окончательный тупик. К тому же, необходимо было проверить, насколько серьезными являются намерения немцев. Поэтому в беседе с Шуленбургом Молотов выдвинул предложение о заключении полноценного пакта вместо декларации о неприменении силы друг против друга, которую предложил германский посол, то есть, просил обосновать позицию Германии конкретными действиями. Тут же (17 августа 1939г.) пришел ответ о готовности заключить пакт сроком на 25 лет и желательности скорейшего его заключения. Спешка немцев легко объяснима: согласно плану «Вайс», вторжение в Польшу планировалось начать 26 августа 1939г.

Однако одного желания заключить пакт как можно скорее советское руководство считало недостаточным основанием. Требовались более весомые подтверждения. На встрече с Шуленбургом 17 августа 1939г. Молотов передал германскому послу ноту, согласно которой заключению договора о ненападении должно было предшествовать заключение торгового и кредитного соглашений. По условиям этих соглашений Германия давала СССР кредит в 200млн. марок на 7 лет. На эти деньги Советский Союз покупал германские станки и другие промышленные товары, рассчитываясь за них поставками зерна и другого сырья. Кроме того, Молотов предложил отложить прилет Риббентропа в Москву на 26-27 августа, когда война с Польшей уже началась бы.

В этой ситуации Гитлер счел за благо выполнить предварительные условия принятия Риббентропа в Москве: 20 августа в 2:00 соглашения были подписаны. В тот же день рейхсфюрер пишет личное письмо Сталину, в котором просит принять Риббентропа. 21 августа 1939г. в 15:00 Шуленбург вручает текст послания Молотову, а еще через 2 часа получает положительный ответ Сталина. На исходе 21 августа Гитлер узнает, что Риббентроп может лететь в Москву 23 августа.

В полдень 23 августа Риббентроп прибывает в Москву. Трехчасовые переговоры со Сталиным и Молотовым прошли успешно. Вечером 23 августа 1939г. советско-германский договор о ненападении был подписан. В этой ситуации переговоры с англо-французской делегацией теряли смысл. Последняя встреча англо-французской и советской делегаций, на которой англичане и французы узнали о заключении советско-германского договора о ненападении, произошла 25 августа 1939г.

0

8

Происхождение мировой войны

1 сентября 2009 г. исполнилось 70 лет с начала Второй мировой войны. Дата - достаточно круглая, чтобы в очередной раз стать предметом публицистического обсуждения. Поскольку вопрос «Что делать?», очевидно, не актуален, мировой либеральной интеллигенции остается порассуждать на тему «Кто виноват?».

Кто развязал войну?

Сразу после войны державы-победительницы создали в Нюрнберге официальную версию, согласно которой единственным виновником войны является гитлеровская Германия. Собственно, «заговор против мира» был одной из основных статей, по которым обвинялись германские военные преступники.

К Нюрнбергскому процессу можно предъявить задним числом немало содержательных и юридических претензий. Это, несомненно, было «правосудие победителей», и как раз в отношении «заговора против мира» позиции обвинения выглядят наименее убедительными. Тем не менее, в отличие, скажем, от симметричного Токийского процесса, при подробном изучении материалов Нюрнберга ощущения «судебной расправы» не возникает. Да, местами доказательства собраны наспех и могут быть интерпретированы в пользу обвиняемых. Да, ряд обвинений: подводная война, бомбардировки городов, массовые депортации, - можно было бы предъявить победителям с тем же основанием, что и проигравшим, но сути дела это не меняет. Вина подсудимых, контролировавших военную, политическую и экономическую сферу Третьего рейха, сомнений у вдумчивого читателя не вызывает. С момента прихода к власти в 1933 году Гитлер вел политику, чреватую военным конфликтом в Европе. Не то, чтобы он ставил своей целью крупномасштабную войну, но он определенно считал ее возможной, а в ряде ситуаций - и желательной.

С этим никто не спорит. Особенно сейчас, когда нацизм и неонацизм во всех его формах юридически запрещен, а историки-ревизионисты вроде Д.Ирвинга поставлены вне закона и лишены трибуны - даже в мировой Сети.

Но вот беда: «молодой Европе», в особенности прибалтийским государствам и Польше, не пристало педалировать вину Германии в чем бы то ни было. Гораздо приятнее лягнуть бывшего сюзерена. И оплачивается это не в пример лучше.

И пошла гулять по СМИ версия, согласно которой Советский Союз «делит с гитлеровской Германией ответственность за начало войны», что именно пакт Молотова-Риббентропа сделал войну неизбежной, что заключение этого Договора было преступным деянием. Если бы это не противоречило их же собственным законам, восточноевропейские публицисты с удовольствием возложили бы на Союз и всю полноту ответственности за Вторую мировую.

Я отнюдь не склонен выставлять сталинский Союз миролюбивой державой.

Но правда состоит в том, что, во-первых, войну начал все-таки германский Рейх, во-вторых, свою немалую долю ответственности за развитие событий в Европе с СССР по праву делят Франция, Великобритания и США, а также, кстати говоря, Польша. Наконец, втретьих: так уж сложилось, что весной-летом 1939 года Советский Союз был меньше всего заинтересован в крупной войне и предпочел бы без нее обойтись.

Разберем события по порядку.

Война в двух частях с антрактом

Вторая мировая война настолько глубоко связана с Первой, что ряд исследователей склоняется к тому, чтобы считать оба мировых кризиса - 1914-1918 гг. и 1939-1945 годов - одной большой войной с «антрактом» посередине. Связь прослеживается и в политическом реконфигурировании, и даже в рисунке военных операций. В сущности, при Гитлере Германия хотела сделать ровно то же самое, что и при Вильгельме II. Разница заключается в том, что в Первую мировую войну немцы пытались реализовать консервативный проект объединения Европы под своим руководством в рамках легитимных государственных образований, а при Гитлере отдали предпочтение проекту революционному, разрушающему привычные европейские организованности и выстраивающему на европейском пространстве совершенно новый порядок. Иными словами, при кайзере они старались (правда, не очень удачно) играть по правилам, а в 1939 году махнули на все правила рукой. За что и были наказаны в Нюрнберге - и справедливо.

Первая мировая война связана со Второй не только через геополитические реалии, но и через систему мирных договоров в Версале, Сен-Жермене, Нейе, Трианоне и Севре-Лозанне. В. И. Ленин погрешил против истины, назвав эту систему «грабительской», но был совершенно прав, когда охарактеризовал ее как непрочную. Эту непрочность осознавали и творцы Версальского мира Ж.Клемансо и Д.Ллойд-Джордж: в окончательном тексте Соглашений осталось множество условий, за которые великие державы воевать были не готовы. Это означает, что по мере послевоенного усиления Германии с неизбежностью вставал вопрос о ревизии условий мирных договоров. Иными словами, падение Версальской системы было изначально предрешено.

Дело, конечно, не в злонамеренности Клемансо, ЛлойдДжорджа или Вильсона. Политическое пространство Европы более двух тысяч лет структурировалось наднациональными империями. Превратить эти империи в жизнеспособные государства, построенные на принципе национального самоопределения, не было никакой возможности.

Еще хорошо, что творцы Версальской системы регулярно отступали от национального принципа в пользу обыкновенной мести проигравшим. Как-то мне пришлось в среде молодых политиков вести ролевую игру по Версальской и Генуэзской конференциям. Ребята были настроены очень демократично, ставили национальный принцип и справедливость превыше всего и, вообще, имели намерение к середине 1920-х годов устроить объединенную Европу. Как-то само собой получилось, что вместо всеобщего мира и «благорастворения воздухов» к 1925 году дело дошло до всеевропейской войны с использованием химического оружия.

Реальная Европа оказалась построенной менее «справедливо», но более рационально, поэтому Версальский миропорядок, изрядно трансформированный в 1921-1922 годах в Вашингтоне, дожил до экономического кризиса 1929 года. Но, конечно, не дальше.

Война как проект

К началу 1930-х годов все поняли, что из «Великой депрессии» не может быть никакого выхода, кроме проектного. Тем более что один успешный и на тот момент очень притягательный проект заявлен: Советский Союз использует мировой экономический кризис для того, чтобы сократить экономическое и технологическое отставание от развитых стран - его промышленность на подъеме, уровень жизни растет. Между 1931 и 1933 годами капиталистические державы создают свои альтернативные проекты развития, в Версальскую систему не вписывающиеся.

Для нас особое значение имеет позиция Соединенных Штатов Америки. При Ф.Рузвельте США начинает активное военно-морское строительство (проще говоря, приступает к производству всех боевых кораблей, на которые страна имела право в рамках Вашингтонских договоренностей 1922 года). Гораздо менее известно, что именно на 1932 год приходится перелом графика производства самолетов в США. Теперь Америка вкладывается в производство военной техники, причем масштаб этого производства значительно превосходит потребности доктрины Монро, предусматривающей оборону Западного полушария. С 1932 года США заинтересованы в большой европейской войне как соразмерном своему производству рынке вооружений.

Эту войну надо подготовить и, прежде всего, определить ее цели. Речь может идти о замене Британской классической колониальной империи либеральной империей нового типа, построенной на присвоении геоэкономической ренты, а не на прямом управлении.

1930-е годы - мировой конкурс неоимперских проектов.

К 1934 году заявлены три империи:

• Советская, построенная на праве наций на самоопределение и социалистической идеологии. Инструментом этого проекта является Коминтерн, бенефициаром - Советский Союз;

• Германский Рейх, декларирующий на данном этапе всего лишь концепцию собирания всех этнических немцев в одном государстве («Один народ, одна Германия, один фюрер»). Ввиду особенностей Европы как онтологически наднационального пространства концепция «самоопределения немцев» органически развивается в идеологию «народа-господина» и далее - в общеевропейскую интеграцию под руководством Германии;

• Американская геоэкономическая империя, сверхдержава нового типа. «Общество потребления» как подлинная альтернатива советскому социалистическому проекту.

Кроме этого, существует обособленный неоимперский проект на Дальнем Востоке. Бенефициаром является Япония, а инструментов два - армия, которая строит «пять углов мира под одной крышей» в Китае, и флот, чьи интересы направлены в Юго-Восточную Азию, прежде всего на Малайзию и Индонезию.

И есть еще Британская Империя, за счет которой все вышеперечисленное и предполагается осуществить. Но пока что она жива и даже имеет собственный геополитический инструмент - Лигу Наций.

Само по себе «картирование проектов» делает общеевропейскую войну неизбежной. В той или иной форме, на том или ином горизонте в ней были заинтересованы все. Конечно, горизонт очень разный: Ф.Рузвельт видит перед собой весь мир, а, например, И.Мостицкий, президент Польши, - только Тешинскую область. Соответственно, Ф.Рузвельт обязан был планировать глобальную войну, а И.Мостицкий тешил себя надеждой получить свое в рамках локального конфликта, может быть, даже не вооруженного.

Здесь необходимо заметить, что проектировать войну - это одно, идти к ней - другое, а непосредственно начать ее - совершенно третье. Заинтересованы в войне были все, но начала ее Германия.

Выполнение обещаний

Гитлер был одним из тех немногих политиков, которые выполняют свои предвыборные обещания. Национал-социалисты пришли к власти под лозунгом ревизии Версальского договора и сразу приступили к этой ревизии. Уже в октябре 1933 года Германия вышла из Лиги Наций и покинула европейскую конференцию по разоружению. В январе 1935 года «фюрер и рейхсканцлер германского народа» на совершенно законных основаниях - через плебисцит - вернул себе Саар.

На следующий год, 7 марта, Германия заняла Рейнскую демилитаризованную зону.

В Версале ЛлойдДжордж и Клемансо считали, что уж такой-то шаг Германии станет несомненным поводом к войне - Франция будет воевать за Рейнскую область. В 1936 году французское правительство ограничилось невнятным протестом. Первый и важнейший шаг к войне сделан.

Руководство германских вооруженных сил отдало себе в этом отчет и начало разрабатывать директиву «О единой подготовке вермахта к войне» (подписана 24 июня 1937 года).

На мой взгляд, решающие события произошли в 1938 году. 12 марта осуществлен аншлюс Австрии.

Несколькими месяцами раньше, в ноябре 1937 года, лорд Галифакс от имени своего правительства дал согласие на поглощение Австрии Германией.

Чуть позднее, 22 февраля 1938 года, британский премьер Невилл Чемберлен заявил в парламенте, что Австрия не может рассчитывать на защиту Лиги Наций: «Мы не должны обманывать, а тем более не должны обнадёживать малые слабые государства, обещая им защиту со стороны Лиги Наций и соответствующие шаги с нашей стороны, поскольку мы знаем, что ничего подобного нельзя будет предпринять».

12 февраля 1938 года австрийский канцлер К.Шушниг был вызван в гитлеровскую резиденцию Берхтесгаден, где под угрозой немедленного военного вторжения был вынужден подписать предъявленный ему ультиматум.

Шушниг попытался было настоять на плебисците, но 11 марта вынужден был подать в отставку. 13 марта Гитлер торжественно въехал в Вену в сопровождении шефа Верховного главнокомандования вооружёнными силами Германии Вильгельма Кейтеля. Гитлер заявил: «Я объявляю германскому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни».

Сразу же после аншлюса начинается первый Судетский кризис.

Мюнхен: игра против СССР

«Судетский козырь», конечно, был разыгран Гитлером виртуозно, но усилия «фюрера и рейхсканцлера» были всемерно поддержаны западными демократиями. И по букве, и по духу международных законов Великобритания, Франция и Германия выступили в Мюнхене единым фронтом, ультимативно потребовав от Чехословакии принять все германские условия.

Поскольку президент Чехословакии Э.Бенеш проявил несговорчивость и обратился за помощью к Советскому Союзу, с которым его правительство имело договор о взаимопомощи, английский и французский посланники прозрачно намекнули: «Если чехи объединятся с русскими, война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне. Что же касается Договора между Францией и Чехословакией, то французское правительство ставит право судетских немцев на самоопределение выше условий этого договора».

Надо сказать, что Бенеш проявил твердость, в результате чего в конце сентября 1938 года сложилась реальная угроза войны. В этой войне шансы на победу были, конечно, на стороне вермахта, но Чехословакия, даже в одиночку, могла оказать длительное и небезуспешное сопротивление, тем более что ее армия успела провести мобилизацию. Руководство Главного командования сухопутных войск, Бек и Гальдер, считали войну смертельно опасной для Германии и даже организовали что-то вроде антигитлеровского заговора на этот случай. Но Н.Чемберлен выступил 27 сентября со своей оценкой положения в Европе: «Сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно». Гитлер намек понял, и 29 числа в Мюнхене собралась конференция глав правительств Германии, Италии, Великобритании и Франции. Обсуждалась судьба Чехословакии, но она на эту конференцию допущена не была, равно как и Советский Союз.

В час ночи 30 сентября 1938 года Чемберлен, Даладье, Муссолини и Гитлер подписали Мюнхенское соглашение. Лишь после этого в зал была допущена чехословацкая делегация. Бенешу показали, где он должен поставить свою подпись. По ходу дела Чемберлен подписал с Гитлером декларацию о ненападении: «Мы, германский фюрер, имперский канцлер и британский премьер-министр… согласились в том, что вопрос об англо-германских отношениях имеет первостепенную важность для обеих стран и для всей Европы. Мы считаем, что соглашение, подписанное вчера вечером, равно как и англо-германское морское соглашение, символизируют волю обоих наших народов никогда впредь не воевать друг с другом».

Чемберлен заявил в Лондоне: «Я привез мир нашему поколению».

Формально по Мюнхенскому соглашению Франция и Англия гарантировали новые границы Чехословакии. В реальности, никто выполнять это обещание и не собирался.

1 октября Польша предъявила Чехословакии ультиматум с требованием отдать Тешинскую область. 7 октября Словакия объявила о своей автономии. 2 ноября свои претензии на Южную Словакию и Подкарпатскую Русь заявила Венгрия. А в марте 1939 года Гитлер превратил остатки Чехословакии в протекторат Богемия и Моравия. Дипломатический протест по этому поводу заявил только Советский Союз.

Лорд Галифакс прокомментировал расчленение Чехословакии следующим образом: «Чехословакия может достичь более благоприятных результатов путем непосредственных переговоров с Германией, чем взывая к нашей помощи». Реакция Б.Муссолини была более здравой: «То, что произошло в Мюнхене, просто колоссально. Это конец большевизма в Европе, конец коммунизма в Европе, конец политического влияния России в Европе». Что, собственно, с самого начала и имелось в виду.

«Давайте договариваться!»

Весной 1939 года всем стало ясно, что «межвоенный антракт» заканчивается. Война назревала и на западе, и на востоке. Было предельно ясно, что одним из актёров войны неизбежно станет Германия, но, в отличие от 1914 года, конфигурация участников не была предопределена, и все варианты оставались возможными.

В этих условиях Германия откровенно провоцирует западные демократии, развязывая Данцигский кризис. Гитлер определенно исходил из того, что Великобритания и Франция, спокойно отдавшие ему преданного союзника, не станут воевать за интересы Польши, которая до лета 1939 года поддерживала с Германией наилучшие отношения, вплоть до строительства концлагерей на своей территории с привлечением немецких специалистов. В 1938 году Польша не только полностью поддержала Германию в Судетском вопросе, но и сама поживилась за счет Чехословакии. Если при этом учесть, что геополитическое положение Восточной Пруссии как эксклава было действительно нетерпимо, и в этом отношении требования Германии были даже более оправданны, нежели в отношении Австрии и Судет, надежды фюрера были вполне обоснованны. Он не учел одного: Чемберлен, как и многие слабые люди, сплошь и рядом действовал, исходя не из политических реалий, а из сиюминутной истерики. Действия Гитлера он оценил как обман доверия, и 29 марта 1939 года направил Польше предложение поддержать ее против «любой акции, которая угрожает независимости Польши и сопротивление которой польское правительство считает жизненно необходимым». По букве и духу этого документа вопрос о вступлении Великобритании в войну отныне решало польское правительство!

Лучше поздно, чем никогда. В возникшей ситуации были шансы на создание системы коллективной безопасности в Европе. Вопреки заявлениям о природной агрессивности Советского Союза не подлежит сомнению, что эту систему руководство СССР пыталось выстроить и в 1930-е годы, и много позже. В 1975 году его многолетние усилия завершились крупным дипломатическим успехом в Хельсинки, и примечательно, что в 1980-е и в 1990-е годы западные страны потратили немало усилий на демонтаж Хельсинской системы соглашений, хотя это сразу же лишило современные европейские границы легитимности и создало базу для грядущих военных конфликтов.

В 1939 году, в разгар Данцигского кризиса, система коллективной безопасности могла быть направлена только против Германии.

Следовательно, эту систему можно было создать только вместе с Францией и Великобританией. Но все лето переговоры с ними шли ни шатко ни валко (сравним с Мюнхеном, когда все было решено в один «день и бедственную ночь»), да и вели их со стороны западных держав фигуры, не имеющие ни веса, ни места в политике.

Для Германии система коллективной безопасности означала войну на два фронта. Отступать фюрер не хотел, да уже и не мог.

Предпочтительнее всего - новый Мюнхен, затем - война с Польшей при нейтралитете западных держав и благожелательной позиции Советского Союза. В самом крайнем случае - война с Польшей и Западом, но тогда при поддержке Советского Союза, хотя бы дипломатической.

Для Советского Союза расклад был аналогичный. Предпочтительнее всего европейский мир.

Недопустима война с Германией за интересы Великобритании и Франции в Польше. Особенно в той вполне вероятной версии, что сами западные демократии остаются при этом невоюющими державами. Кроме того, нельзя забывать и интересы СССР в рамках советского неоимперского проекта.

Вряд ли можно оспаривать, что Сталин ставил своей целью собирание бывших территорий Российской империи. Это означает, что СССР был заинтересован в Прибалтике, Финляндии, Бессарабии, Украине и восточной части Польши.

Эти задачи можно было решить более или менее мирными методами при поддержке Германии и нейтралитете западных держав.

Таким образом, к началу войны Советскому Союзу был нужен либо договор с западными державами (причем договор равный, с выделением сфер влияния), либо аналогичный договор с Германией. Германия находилась в том же положении, с той лишь разницей, что для нее соглашение было жизненно необходимо.

Не удивительно, что Молотов и Риббентроп договорились.

Такого не прощают

Не совсем понятно, на каком основании поныне утверждается, что Советский Союз был не вправе заключать это соглашение. Нельзя заключать договоры с Гитлером? Но, помилуйте, Договор о ненападении с Германией Польша заключила в 1934 году, а Великобритания приняла соответствующую декларацию в 1938 году. Нельзя разговаривать с «антихристом»? Но до войны гитлеровский режим не выделялся в Европе особой жестокостью. Ни в сравнении со Сталинским Союзом, ни в сравнении с той же Польшей или, например, Венгрией. Правительства Великобритании, Франции, США, несомненно, рассматривали Гитлера как «персону грата» и договаривались с ним по самым разным вопросам (морские вооружения, статус Саара и т. п.). Нельзя делить Польшу? Но чем Польша лучше, нежели Чехословакия или, скажем, Австрия?

Я неоднократно проводил стратегические игры по начальному периоду Второй мировой войны - с разными граничными условиями и с разным составом игроков. Пакт Молотова-Риббентропа возникал всегда, хотя и в различных редакциях.

Войны в Европе и на Дальнем Востоке были неизбежным следствием столкновения неоимперских проектностей мира конца 1930-х годов. Разница между Мюнхеном и Пактом лишь в одном: в 1938 году вопросы войны и мира решали западные державы, а в 1939 году инициативу на время перехватил Сталин.

Такого не прощают.

0

9

Мирный пакт против английского коварства

http://novorusmir.ru/wp-content/uploads/2015/06/nrm-pakt11.jpg

Итак, 10 мая 2015 г. фрау Меркель все-таки прилетела в Москву, чтобы исполнить свой долг и отдать дань памяти погибшим во время ВОВ.

На пресс-конференции, посвященной итогам встречи Путина-Меркель, не мог не прозвучать вопрос об оценке пакта Молотова-Риббентропа. Вопрос прозвучал, и Путин ответил. Ответил той самой железной трактовкой, на которой десятилетиями стоял СССР и которая после 20-летия бессвязного бормотания вновь зазвучала со всеми внушительными обертонами.

СССР подписал Пакт потому, что «многократные попытки создать антифашистский блок в Европе» не увенчались успехом, и, поняв «что его оставляют один на один с гитлеровской Германией, СССР предпринял шаги, чтобы не допустить прямого столкновения». Смыслом этого Пакта было «обеспечение безопасности Советского Союза».

Но как же «секретный протокол», который предусматривал, в случае возникновения конфликта, раздел Польши между СССР и Германией?

И к этому повороту Путин оказался готов. Вздохи о судьбе несчастной Польши он изящно парировал напоминанием о том, как сама несчастная после Мюнхенского соглашения аннексировала часть Чешской территории, и, таким образом, в конечном счете сама оказалась «жертвой той политики, которую и пыталась проводить в Европе».

Разумеется, Меркель с такой трактовкой согласиться не могла, вернув «неполиткоректно ревизионистские откровения» Российского президента в традиционные рамки ритуального заклинания о Польше — жертве агрессивного беспредела Гитлера-Сталина.

Что ж, политика, как известно — это искусство возможного. А возможностей маневра в заданных правилах игры у Путина больше, чем у Меркель. Если поводок последней сильно натянут, то Путин, ведя себя расковано и свободно, способен даже расширять рамки дозволенного (особенно на фоне впечатляющего военного Парада).

Однако, как все это соотносится с исторической правдой?

Заметим, что содержанием политического высказывания редко бывает философская истина. Политик — скорее шахматист, чем философ. Его цель — сделать удачный ход, укрепив положение своей страны.

К тому же истина — это совсем не так просто.

Скажем, вопрос о геноциде армян турками очевиден на уровне плаката. Но чем глубже мы начнем погружаться в исследование фактов, тем менее простым он будет в наших глазах становиться.

Похожим образом обстоят дела и с вопросом о начале Второй мировой.

Запад традиционно толкует известный Пакт как сговор Сталина-Гитлера по разделу Польши. Таков принятый всеми консенсус. Но является ли «вашингтонский консенсус» истиной? Разумеется, нет. Он является трактовкой. Причем, трактовкой, недоговаривающей и скрывающей многие факты.

Начнем с самых элементарных.

Все мы знаем, что Вторую мировую войну начал Гитлер, напав 1 сентября 1939-го года на Польшу и намереваясь «захватить весь мир». Это известно всякому школьнику — европейскому или американскому. Но… всякому же профессиональному историку известно, что это не так.

1-го сентября 1939-го года между Германией и Польшей возник обычный двусторонний европейский конфликт, который стал перерастать во всеевропейскую войну лишь 3 сентября 1939-го года, когда Англия, а за ней Франция объявили войну Германии.

То есть, строго говоря, Вторую мировую войну начала Англия 3 сентября 1939 г. Такова правда факта. Но картина войны, как мы ее знаем, сильно пострадала бы, войди этот факт в наше историческое сознание.

Именно поэтому в массовом сознании факт подменен мифом, на первый взгляд, вполне безобидным: ведь единственным и несомненным агрессором все равно была гитлеровская Германия, не так ли?

Обратимся теперь к почтенным в европейской исторической науке авторитетам. Таким несомненным авторитетом является книга военного историка Лиддел Гарта «Вторая мировая война». Книга эта широко признана как официальная английская версия войны.

Из этого «канонического текста» английской историографии мы узнаем, что Гитлер совсем не собирался воевать с Польшей. Более того, в 1939 г. Германия вообще не желала большой войны:

«Народ Германии и особенно немецкие генералы не были готовы пойти на подобный̆ риск: их пугал опыт Первой̆ Мировой̆ войны… Если бы Гитлер действительно планировал всеобщую войну, в том числе и против Англии, он должен был бы приложить все усилия к тому, чтобы построить военно-морской̆ флот, способный̆ противостоять английскому господству на море. Однако Гитлер не создал военно-морского флота даже в том ограниченном масштабе, который̆ предусматривался англо-германским военно-морским договором 1935 года…».
На многих страницах своей книги Гарт показывает, что для большой войны у Германии не было ни стратегических ресурсов, ни достаточной армии, ни сколько-нибудь приличных танков и самолетов. Немецкая армия уступала французской и советской, а по численности была вполне сопоставима с польской.

Гарт, правда, утверждает, что Гитлер готов был создать мощную боеспособную армию к 1944-му. Но, очевидно, что даже к 1944-му году ему не удалось бы ни создать флот, способный конкурировать с Британским (тем более, объединенным флотом Британии, Франции и США), ни решить проблему стратегических ресурсов.

Что же до Польши, то Гитлер не только не собирался с ней воевать, но, по мнению Лиддел Гарта:

был склонен считать ее младшим партнером в выстраивании своего антибольшевистского блока, «при условии, что она вернет ему порт Данциг и гарантирует Германии свободный̆ проход в Восточную Пруссию через Польский коридор».
Так же и эти требования Гитлера английский историк вовсе не считает преступными и ужасными. Наоборот, он называет их «удивительно умеренными».

Данциг (нынешний Гданьск) — древний немецкий портовый город, отторгнутый у Германии после Первой мировой войны, населен почти исключительно немцами и отделенный от остальной Германии т.н. «Польским коридором» — так же бывшими немецкими территориями, переданными Версальскими соглашениями Польше, чтобы обеспечить ей выход к морю.

Гитлер требовал у поляков вернуть Данциг и обеспечить экстерриториальное железнодорожное полотно и автостраду к нему.

Взамен же обещал полякам мирный договор на 25 лет, помощь в оборудовании их порта в Гдыне, обеспечение их экономических интересов в самом Данциге, и, наконец, признание всех прочих польско-германских границ, установленных Версальским договором.

Чтобы по-настоящему оценить всю «скромность и лояльность» этих предложений, нужно иметь в виду, что ни один немецкий патриот никогда и ни при каких условиях не соглашался с аннексией немецких земель Версальским договором. И ни один правитель Веймарской республики, опасаясь народного гнева, не смел на это пойти.

Гитлер же на это пошел, не потребовав у поляков ни принадлежавших Германии до войны Познани и Поморья, ни Верхней Силезии с ее стратегическим промышленным комплексом, ни самого «Польского коридора», отрезавшего от Германии Восточную Пруссию — то есть ни одной территории, которую так или иначе можно было бы оспорить, и отторжение которой могло бы вызвать у поляков чрезмерно болезненную реакцию.

Гитлер требовал лишь то, что принадлежало Германии по праву, а полякам не принадлежало даже формально. Ведь Данциг имел статус вольного города под управлением Лиги Наций! Это был самый немецкий из немецких городов. К тому же он имел собственное правительство, провозгласившее город частью Германского государства. Разумеется, Польша не признавала этого решения. Однако 98% населения города желало вернуться в Германию. И мог ли канцлер страны, считающей себя великой, оставаться к этому желанию безучастным?

К тому же лишь незадолго до этого Гитлер помог полякам приобрести Тешинскую область, давний предмет спора Польши и Чехословакии. И вправе был рассчитывать на благодарность со стороны поляков.

Однако поляки на эти «удивительно умеренные» и даже, можно сказать, куртуазные предложения отвечали решительным отказом и угрозами совершить, как пишет Лиддел Гарт «кавалерийский рейд на Берлин» и в две недели взять немецкую столицу.

Активное участие в этом конфликте принимала английская дипломатия.

Англия долгое время активно поощряла восточную политику Гитлера, приветствуя его усилия по превращению Германии в «бастион Запада против большевизма» (Галифакс) и давая ему понять что «не будет мешать ему в Восточной Европе». Однако в марте 1939 г. Англия вдруг резко изменила позицию и встала на сторону поляков. Этот внезапный «поворот» английской дипломатии оказался «столь резким и неожиданным, что война стала неизбежной» — заключает наш историк.

Таким образом, главной основной непосредственно причиной войны Лиддел Гарт называет неожиданные и труднообъяснимые действия английской дипломатии.

Чем же тогда объяснить факт объявления Англией войны Германии 3 сентября 1939 г., прямой и непосредственной английской инициативы? Ничем иным, как только«неслыханными гарантиями» (выражение Лиддел Гарта), которые Чемберлен дал польскому премьеру и вследствие которых судьба Англии «оказалась в руках польских правителей, которые имели весьма сомнительные и непостоянные суждения» — дипломатично замечает английский историк.

Как же могло такое произойти? Официальному английскому историографу остается лишь вздохнуть и развести руками: «Теперь невозможно выяснить, что именно оказало преобладающее влияние на роковое решение Чемберлена… Так часто решается судьба народов».

Разумеется, Лиддел Гарт в конце концов находит приемлемый для английской историографии выход. Всю вину он возлагает на Чемберлена, по своей простоте и наивности поверившего хитрому и коварному агрессору. Ведь, как уверяет наш историк (а за ним и все последующие английские историки), совершенно неготовый к войне в 1939-м Гитлер намеревался создать мощную армию к 1944-му году, и вот тогда уже точно развязать мировую войну. Неумная выходка и нелепые метания простоватого Чемберлена лишь ускорили неминуемый ход событий, вынудив коварного агрессора к действиям раньше, чем тот успел создать несокрушимую армию.

Это объяснение оказалось настолько удачным, что было подхвачено и Уинстоном Черчиллем, который со своим излюбленным мелодраматическим надрывом уже мог называть Вторую мировую «самой ненужной войной». Теперь уже даже поднадзорныйКурт фон Типпельскирх (в одобренной англо-саксонской цензурой каноничной «немецкой версии войны«) мог обмолвиться о Второй мировой как «Войне, которой никто не хотел»…

Все это можно было английским политическим деятелям. Можно историкам. Даже немецким. Но не Ангеле Меркель, которой и спустя 75 лет после войны позволено лишь ритуально повторять заклинания о неискупимой германской вине…

Но пойдем дальше.

Другой авторитетный английский военный историк (и всемирно известный теоретик танковой войны) Джон Фредерик Чарлз Фуллер однозначно называет главной причиной Второй мировой несправедливый Версальский договор.

От Ллойд Джорджа, в 1919 г. предупреждавшего Версальскую комиссию, что передача свыше 2 млн. немцев под власть поляков «должна рано или поздно привести к новой войне на востоке Европы», Дж. Фуллер проводит ясную прямую к 1 сентября 1939 г.

Еще одной непосредственной причиной войны английский историк называет усилия Франции по расчленению Германии, которые она не уставала наращивать начиная с оккупации французскими войсками немецкого Рура в 1923 г.: «Франция также стремилась к расчленению Германии, создавая блок независимых католических государств от Австрии до Нижнего Рейна. Во время оккупации Рура велась интенсивная пропаганда за отделение Рейнской области и образование независимой католической монархии в Баварии под вассалитетом Франции. К октябрю 1923 г. сепаратистское движение в Баварии достигло таких успехов, что, по указке Франции, 9 ноября премьер-министр Баварии решил провозгласить независимость. Это было как раз в пятилетнюю годовщину создания Германской республики».

Именно эти действия Франции привели к явлению (тогда же в Баварии, в Мюнхене) в качестве политической фигуры Адольфа Гитлера. Так называемый «Пивной путч» был ничем иным, как реакцией радикальных немецких националистов на попытку расчленения страны, предпринятой французскими агентами влияния.

Придя к власти:

«Гитлер принялся за ликвидацию статьи за статьей Версальского договора, так же как его создатели в свое время ликвидировали условия перемирия. 16 марта 1935 г. он объявил о введении всеобщей воинской повинности; 7 марта 1936 г. была ремилитаризована Рейнская область; 13 марта 1938 г. — аннексирована Австрия; в октябре того же года — оккупирована Судетская область Чехословакии; 13 марта 1939 г. — захвачена вся Чехословакия, а 21 марта 1939 г. Гитлер потребовал возврата Германии Данцига и разрешения пользоваться дорогой через Польский коридор с правом экстерриториальности. Так колесо судьбы сделало полный оборот»
— заключает Дж. Фуллер.

«Конечно, Гитлер несет ответственность за многие абсурдные решения, но считать, что все промахи совершены только по его вине, — величайший абсурд»
— снова резюмирует он.

Разумеется, подобные заявления позволено делать британским историкам, но не немецкому канцлеру, имеющему единственное законное и неоспоримое право: обвинять себя и свой народ во всех смертных грехах. Даже вопреки очевидным фактам.

Таким, например, как воздушная война, развязанная Уинстоном Черчиллем сентябре 1940-го, в то самое время, когда Гитлер предпринимал попытки договорится с Англией о мире.

Лишь пережив шесть ночных налетов на Берлин, и после предупреждений Германии против распространения войны на гражданское население, проигнорированных англичанами, немцы нанесли свой первый ответный удар на Лондон, — пишет Лиддел Гарт в книге «Революция в огне».

А Дж. Фуллер дает этим действиям Черчилля свою оценку:

«Стратегические бомбардировки, начатые по инициативе Черчилля, являлись ошибкой не только с моральной точки зрения, но не оправдывались военными соображениями, а политически означали самоубийство».
Действительно, развернутая Черчиллем бомбовая война против мирного населения Германии, унесшая до миллиона жизней, стала одной из самых кровавых страниц Второй мировой и по праву должна была бы принести Черчиллю славу величайшего военного преступника. Но победа, как и надеялся фюрер английского народа «списала все», и слава «величайшего злодея» досталась Гитлеру.

Итак, мы привели несколько фактов, показывающих насколько неоднозначна история начала Второй мировой войны. Фактов, признанных официальной английской историографией, но почему-то совершенно запретных для фрау Меркель.

Очевидно, некоторые в «свободном и равном мире» оказываются свободнее и равнее других; а между работой серьезных историков, официальной историей войны и мифами, вырабатываемыми пропагандистской машиной «вашингтонского консенсуса», существует немалый люфт.

Какова же природа «мирового эфира» наполняющего этот «люфт»?

Иоахим фон Риббентроп в своих воспоминаниях, написанных в 1946 г. в тюрьме Нюрнберга, рассказывает, как в 37-м году, будучи послом в Лондоне, имел встречу с Черчиллем, который без обиняков сказал ему: «Если Германия снова станет слишком сильной, она будет разбита».

Фанатичная ненависть Черчилля к Германии кажется Риббентропу необъяснимой. Не возьмемся объяснять ее и мы. Скажем лишь, что этой неувядающей ненавистью и по сей день парализована Германия. Ненависть эта подкреплена развернутыми на территории страны американскими гарнизонами, принадлежащим американцам немецкими газетами, банками и т. д. В руке этой ненависти — поводок от ошейника для фрау Меркель.

Возвращаясь непосредственно к Пакту Молотова-Риббентропа, нам остается заметить, что на фоне странных игр английской дипломатии с ее многовековым опытом стравливания между собой стран и народов и еще более непредсказуемых прыжков ее верного дворового пса — Польши, этот мирный договор представляется совершенно естественной реакцией защиты, попыткой «не допустить прямого столкновения» — как и сказал Российский президент, отвечая на вопрос о смысле Пакта. И нам совершенно нечего здесь стыдиться.

Война Германии с Польшей была неизбежна, поскольку ее добивалась и сама Польша, и не думала этого скрывать. (Так, 6 августа 1939 года польский маршал Эдвард Рыдз-Смиглы прямо заявил британской газете Daily Mail: «Польша добивается войны с Германией, и Германия не сможет избежать ее, даже если захочет»).

Через две недели после начала войны польская кавалерия, как мы помним, собиралась брать Берлин! Что же оставалось делать СССР и Германии? Ничего, как заключить мирный договор, чтобы не дать этому локальному безумию перерасти в безумие мировое.

Разумеется, как и всегда в политике, все вышесказанное — только трактовка. И в этой трактовке многое еще недоговорено. Но оглянемся вокруг. Разве мы не видим здесь и сейчас нечто до боли знакомое? Те же непредсказуемые игры дипломатов с ослепительными улыбками… То же желание стравливать между собой страны и народы… Тех же уверенных в себе хозяев дискурса и их верных домашних питомцев. Только место Польши заняла теперь Украина, а место Англии — США…

Нам же остается лишь надеется, что Путин и Меркель окажутся благоразумнее и удачливее своих предшественников. И не дадут использовать себя в новой опасной игре, сулящей миру новые десятки миллионов жертв и страданий.

Владимир Можегов

0

10

"Пакт Молотова-Риббентропа" в вопросах и ответах (2009)

Утверждается, что заключение «пакта Молотова-Риббентропа» было предопределено тоталитарной сущностью нацистского и сталинского режимов.
Насколько последовательно Москва и Берлин шли к заключению подобного пакта со времен установления нацистского режима в Германии и укрепления сталинского — в СССР?

Тезис о том, что «тоталитарные режимы Германии и СССР неизбежно должны были договориться,
поскольку оба они были тоталитарными» сегодня достаточно популярен, прежде всего – в Европе.
Однако с действительностью этот тезис не имеет абсолютно ничего общего.
На самом деле именно Советский Союз в 30-е годы выступал наиболее последовательным противником экспансионистских и
реваншистских планов нацистской Германии.

http://militera.lib.ru/research/0/pdf/dyukov_ar04.pdf

0


Вы здесь » Форум В шутку и всерьёз » Вторая мировая война » Договор СССР и Германии 1939 года